Из окна своей комнаты Ефим следил за офицерским кутежом в соседнем доме. Там среди гула пьяных голосов провозглашались тосты, звенели бокалы и через открытые форточки вырывались клубы табачного дыма.

Ефиму хорошо были видны разгоряченные лица, красно-черные корниловские погоны, бутылки с вином и тарелки с закусками. Отчетливо доносились отдельные слова и целые фразы, сопровождаемые резкими жестами и кривляньем нарядных дам и офицеров.

Центром внимания была молодая женщина в офицерских галифе и гимнастерке с погонами поручика — Диана Дюбуа.

Притворно холодная и хмельная, с папироской в зубах, Диана сидела сейчас за столом рядом с нафабренным князем Емельницким и слушала его веселую болтовню.

— Господа! Я предлагаю тост за нашего соратника, павшего в бою! — громко крикнул горбоносый капитан в пенсне, держась одной рукой за спинку стула, а другой протягивая к Дюбуа бокал. — Выпьем, Диана, за покойного Тальникова!

Женщина капризно дернула худым плечиком.

— Я не пью за предателя, — произнесла она, подняв на капитана томные глаза.

— Как? Тальников — предатель? Расскажите, в чем дело? — посыпались со всех сторон вопросы.

— Очень просто, господа, — заговорил князь Емельницкий, — прапорщик Тальников перебежал возле станции Песочная к большевикам.

— Мне сказал сам Гагарин, что Тальников выдал красным план нашего наступления на Мценск, — добавила Дюбуа.

— Мерзавец!

— Давно бы расстрелять надо!

Застолье шумело и возмущалось. Снова, уже в который раз, бокалы опорожнили за Диану.

«Выпала мне собачья доля! — горько сетовал Ефим, наблюдая за попойкой. — Знай, облизывайся, когда другие лакомятся…»

Как свежая рана, глубока была его обида. Никто теперь не вспомнит, что это он, Ефим Бритяк, рискуя жизнью, рвал мосты за спиною красноармейских цепей и тем самым ускорил вступление корниловцев в Орел.

Тайная надежда — стать героем дня при перемене власти — не сбылась. Лауриц убит, и с ним исчезли все надежды на достойное вознаграждение.

Комитет, до последнего момента руководивший подрывными силами в тылу Республики, распался. Бесследно исчез доктор Цветаев, не уверенный в доброжелательстве белых к эсерам. А Енушкевича пристрелили корниловцы у ворот его дома. Победители кутили и разряжали оружие в тех, кто вчера находился не с ними.

Потому-то сидел Ефим в своей норе, не показываясь «цветным» войскам генерала Кутепова.

А буржуазия, спекулянты, завсегдатаи кафе ликовали, читая белогвардейские газеты.

В них писали: «Орел взят! Близок день, когда и стены православной столицы огласятся пасхальным светлым звоном. Есть все основания полагать, что добровольцам не придется даже вести боев до самой Москвы…»

И командующий Добровольческой армией генерал Май-Маевский подтвердил, что он «имеет быть в Москве со своими войсками не позже конца декабря, к рождеству».

Контрреволюция праздновала победу. Стреляли бутылки старого вина, вторя орудийным залпам. Шайки иностранных шпионов, под видом корреспондентов газет и телеграфных агентств, слетались из Америки, Англии, Франции, привлеченные запахом крови и русскими богатствами.

Ефим ждал, пока отсвирепеет и хоть слегка утихнет белая чума. Он не понимал, почему самые смелые и решительные поступки его приводили к потрясающим неудачам. Оглянувшись на пройденный путь — от жердевского мятежа до падения Орла, Ефим не увидел возле себя ни родных, ни друзей, ни любящего сердца.

Страшно было одинокому зверю, приставшему к чужой своре!

— Представьте, господа, — долетел до слуха Ефима голос Емельницкого, — донецкие шахтовладельцы объявили миллионный приз «тому из полков Добровольческой армии, который первый вступит в Москву»!

— В таком случае, у Гагарина есть шансы разбогатеть: он принимает полк, — заметила Дюбуа. Офицеры недоброжелательно зашумели.

— Принимает полк? Ого, быстро продвигается!

— Везет рогатому…

— Рогатому?

— А вы не слыхали? Его прекрасную Дульцинею утешает в Курске некий Виллиам — скудоумный литератор, прибывший из Парижа.

Грянул общий смех. Это была достойная отместка преуспевающему полковнику.

— Господа! Правда ли, что Деникин приехал из Таганрога в Харьков? — спросил горбоносый капитан.

Емельницкий авторитетно кивнул головой.

— Главнокомандующий прибыл для личного наблюдения за боевыми действиями войск.

— Говорят, к приезду Деникина генерал Май-Маевский был вдребезги пьян и долго не мог найти карты театра военных действий, — сказала Дюбуа.

Тема о пьянке пришлась по вкусу теплой компании. Веселые голоса перебивали друг друга, сообщая разные подробности.