Шрифт:
— Эй, баба! — гаркнул алексеевец. — Сварить барана! Живо!
— Нету барана! Три паршивых овцы осталось—вся наша жизнь, — заголосила хозяйка.
Шомпол с треском опустился на стол.
— Не вой, дуреха! Нам некогда! Вари овцу, черт с ней, — приказал он.
Женщина умолкла, однако прапорщик видел по ее лицу, что она не хочет подчиниться. Тогда, желая показать власть и силу, перекосив рот скверным ругательством, барчук пошел на упрямицу, медленно поднимая зажатый в руке шомпол. Николка заметил, как темный ужас метнулся в глазах молодки, как в воздухе свистнула безжалостная сталь, и крик острой физической боли ударил по нервам…
— Силы небесные!.. Что я сделала ироду проклятому?
Алексеевец опустил руку, словно испугавшись собственного поступка. Но тотчас принялся ожесточенно бить, как бы вымещая на худенькой спине женщины свою минутную слабость. Он свистел шомполом, сек в клочья ситцевую кофту и белое обнаженное тело. Хозяйка упала возле загнетки. Страшно стало в избе, наполненной нечеловеческими воплями. А удары сыпались на плечи, на грудь, на растрепанную голову молодухи.
У Николки все спеклось внутри, замерло сердце. Ему казалось, что убивают его родную мать. Не помня себя, мальчишка рванул из кармана неразлучный наган и, высунувшись с печки, нажал тугой спуск.
Блеснуло пламя выстрела… Прапорщик выронил шомпол и начал валиться, корчась и подгибая колени. Он стукнулся лбом у ног хозяйки, закончив беспутную жизнь смиренно и кротко — земным поклоном.
Николка спрыгнул на пол и остановился в полной растерянности. Было ясно, что он погубил себя, товарищей и эту женщину с детьми. В избе царила давящая тишина, позволяя слышать голоса за окном, шаги, щелканье винтовочных затворов. Белогвардейцы спешили на выстрел.
Из сеней в приоткрытую дверь показалось тревожное лицо Бачурина. Очевидно, москвич не нуждался в объяснениях и даже не взглянул на убитого.
— А ну, стрелок, смазывай пятки… Бегом!
Он схватил за ноги синепогонника и поволок через порог, чтобы спасти хозяйку от неминуемой расправы.
Молодуха достала из-под печки шинель и помогла Николке одеться. Сунула в карман паренька горбушку хлеба. Избитая, но сохранившая здравый смысл и силу воли, она снова проявляла находчивость и деловитость.
Касьянов, поджидая во дворе друзей, держал винтовку наготове. Затем побежал вместе с Бачуриным и Николкой в ближайший овраг.
Глава четырнадцатая
По Кромской к центру города мчалась легковая машина, забрызганная жидкой грязью. Дождь хлестал в толстое ветровое стекло, мешая шоферу видеть дорогу, и без того подернутую вечерней мглой. На заднем сиденье покачивались командир сформированной в Орле 55-й дивизии Станкевич и начальник штаба Лауриц, возвращавшиеся с осмотра укрепленного района.
— Это, позвольте вам заявить, не укрепления! — раздраженно говорил Станкевич, не глядя на соседа, но всю силу упреков обращая именно к нему. — Это черт знает что! Полевые окопы в неполный профиль, без соединительных ходов, без командных и наблюдательных пунктов! И почему вы решили, что подступы к Орлу нужно защищать только со стороны города Кромы?
— Я ничего не решал, товарищ комдив. Я был только начальником штаба укрепрайона, — с упрямством обиженного человека возразил Лауриц.
Станкевич качнулся на сиденье, будто от сильного толчка, удивленно поднял брови.
— Позвольте! Начальник штаба — душа всего дела! Теперь вы назначены начальником штаба моей дивизии, и я считал такую преемственность очень желательной, поскольку нам придется защищать Орел. Но если человек не уяснил своих функций…
— Я постараюсь оправдать ваши надежды, товарищ Комдив, — поспешно обернулся Лауриц, предупреждая нежелательные выводы, и доверительно прибавил: — Мы с вами — офицеры, грешно подводить друг друга.
Слова эти, казалось, не произвели никакого впечатления на Станкевича. Однако больше он не заговаривал.
Дождь лил, размывая булыжные мостовые, уносясь мутными потоками в полноводную Оку и ее приток Орлик. Ветер гремел оторванной жестью на крышах, колотил оконные стекла. Проезжавшие извозчики и автомобили, с разгона влетая в лужи, обдавали грязью прохожих, застигнутых на краю тротуара.
На Волховской комдив сухо попрощался с начальником штаба и вылез из машины. Он торопился к дочери, выросшей после смерти матери у него на руках и оживлявшей своей беззаботной веселостью служебные будни отца.
Лауриц проехал к бывшему институту благородных девиц, где находилась его квартира, и отпустил машину. Едва успел раздеться, как за дверью послышались шаги и появился доктор Цветаев. Он походил на загнанную лошадь: мокрый, тяжело дышащий, с тревожно мигающими глазами… Упав на стул, молча сверлил нетерпеливым взглядом Лаурица.
Лауриц презрительно усмехнулся.
— Видимо, доктор узнал кое о чем неприятном?
— Игорь Августович, — Цветаев подвинулся к нему, едва удерживаясь на стуле, — вы тоже слышали?