— Ну, правильно! Этот склад, понимаешь, наши перед отступлением не успели вывезти, а железнодорожники и напрятали себе оружия в укромное местечко. Красов дорогой признался: «Мне никак, говорит, умирать невозможно!» — «Да кому ж, отвечаю, охота умирать?» — «Не в том, говорит, причина. Общее дело из-за моей смерти пойдет в перекос… Было нас пятеро, которые место захоронения оружия знали, но вчера белые четверых прикончили. Один я теперь остался…»

— Беда-то! И как же потом обошлось? — торопил Николка.

— Обошлось, брат, очень удивительно… На войне всякое случается, но такого чуда я не ожидал. Думал: крышка, поплачет мать по сыновней головушке… Подводят нас конвоиры к овражку, щелкают затворами. Старший торопится — взглядывает на посветлевший восток. А напарник — молодой ефрейтор, озорник — вдруг приметил в сторонке неразорвавшийся шестидюймовый снаряд и к нему. «Погоди, Митрич, — кричит издали, — нельзя ли на этом поросеночке в рай улететь?» — «Не трожь! — командует старшой. — А то взаправду еще улетишь… Иди кончать большевистских апостолов!» — Но тут ефрейтор, надо полагать, стукнул нечаянно прикладом куда следует — блеснул огонь и грохнула земля… Мы попадали, в том числе и старшой. И сразу Красов навалился на него… Я тоже, конечно, помог, и Касьянов — прижали контрразведчика! Он вертелся, да скоро утих—Красов перекусил стервецу горло.

Бачурин умолк, будто сам не верил в чудесное спасение. Поправил на плече трофейную винтовку, строже и внимательнее стал смотреть вперед.

— Куда ж девался Красов? — спросил Николка.

— Ушел в Пушкарскую. Адрес нам дал: если, говорит, не удастся через фронт перескочить — работенка и здесь найдется!

Они шагали параллельно дороге, не удаляясь и не приближаясь к ней.

— Разыскать бы полк братки Степана, — мечтал вслух Николка. — Нам с Касьяновым пулемет дадут, а ты — в конную разведку…

— Врут, не достать им Москвы! — убежденно прошептал Бачурин.

Долго шли молча, занятые каждый своими мыслями. Николка тронул за рукав бачуринской шинели:

— Ты — рабочий?

— Я, брат, краснодеревец. Понимаешь? Что угодно сделаю из простой доски, — не без гордости объяснил москвич. — Но сейчас я должен драться с Деникиным! Мы его отполируем, будь уверен!

Подошли к одинокой избушке, черневшей на отшибе возле деревни Каменки. Остановились у колодца. И только теперь почувствовали, до чего всех мучила жажда.

Беглецы потянулись к бадье и… оцепенели. На высоком журавле качался удавленный человек.

Оглянувшись по сторонам, Бачурин постучал в окно бедной хижины.

— Что надо? — отозвался изнутри злобный женский голос.

— Тетенька, выйди на минутку.

Громыхнула щеколда. В приоткрывшуюся дверь высунулась голова молодой женщины. Заметив английскую шинель на Николке, она подалась назад, но Бачурин шагнул к ней и что-то промолвил вполголоса.

— Ах, господи… Заходите, — сказала женщина, подобрев. — Мой муж тоже, небось, вот так-то…

— У красных? — поинтересовался Бачурин.

— С нашими ушел. Разве ему можно остаться? Партийный. Вон его товарища схватили беляки и сразу — на веревку, — показала она в сторону колодезного журавля.

В избе было тепло, пахло щами и свежеиспеченным хлебом. Хозяйка зажгла керосиновую лампочку без стекла, прикрикнула на детишек, чтобы сидели тихо, и собрала бойцам поесть.

— Кушайте! Далеко вам еще шагать…

— Спасибо, молодайка. От угощения не откажемся. — Бачурин взял ложку, не спуская голодных глаз с дымящейся миски. — А щи у тебя славные. Вовек таких не едал!

Но только принялись за ужин, как на дороге заскрипели колеса и долетел громкий армейский разговор… Бачурин с Касьяновым выскочили в сени, захватив единственную винтовку.

— А ты чего сидишь, дите неразумное? — всплеснула руками хозяйка, кидаясь к Николке. — Белые идут сюда! Снимай одежонку-то и ложись на печку! Скажу: братенек заболел… Ложись скорей!

Она пихнула шинель — подарок Севастьяна — под печку, заложив ее дровами. Укрыла мальчугана на теплых кирпичах лоскутным одеялом! Расторопность женщины и какая-то исключительная находчивость удивили Николку.

На улице закричал человек, вероятно продрогший в дороге:

— Господин прапорщик, распорядитесь насчет закуски! Да чтобы эдакая настоящая—под градусы!

— Слушаю-с, господин полковник, — прозвучал молодой, ретивый голос.

Дверь в избу шумно распахнулась. На пороге остановился невысокий, хрупкий юноша в расстегнутой шинели, с шомполом в руке — символом короткой расправы. Лицо мятое, пьяное. На плечах — синие алексеевские погоны. Николка часто видел в обозе таких офицеров, которые догоняли свои полки, но думали больше о водке и закуске, нежели о предстоящем включении в строй.