В пятнадцати верстах от Жердевки, за деревней Муравкой обоз влился в общий поток беженцев. Тысячи людей шли и ехали за своей армией, торопясь выскользнуть из вражеской ловушки. Мычал скот, громко перекликались человеческие голоса. Плакали озябшие и проголодавшиеся детишки. Скрипели немазанные оси, точно подчеркивая этим раздражающим звуком всю пагубную ветхость и неустроенность вынужденного кочевья.

Здесь Настя поцеловала убаюканных дорожной качкой Машу, Костю и Леньку, а бодрствовавший в передке телеги Петя, обняв ее за шею, спросил:

— Ты не отстанешь, мамочка? А то дядя Кондрат отстал…

— Нет, сынок, — сказала Настя, не в силах оторвать своего взгляда от этой чистой и светлой глубины детских глаз.

— А папа воюет там? — показал Петя рукой в сторону артиллерийского гула.

— Да, там… Скоро его увидим, касатик.

Поручив детей заботам Ильинишны, часто вздыхавшей и уголком шали незаметно вытиравшей глаза, Настя пошла обратно. Она свернула с большака на поле, рассчитывая попасть в Гагаринскую рощу незаметно.

Тускнея, отступал пред вечерним туманом короткий осенний день. Под ногами мерно похрустывало колючее жнивье. Затихли на железной дороге паровозные гудки.

«Успели наши увести грузовые составы или бросили?» — подумала Настя.

Она пошла быстрее. В глазах рябило от дождя, который начали вытряхивать сдвинувшиеся в небе тучи. Тоскливо было на душе. Нервный холод пробирался по телу, заставляя при малейшем постороннем звуке вздрагивать и оглядываться вокруг. Попадались глинистые овраги, где вязла нога, а кусты темневшего в стороне перелеска пугали таинственным шепотом опадавшей листвы.

Обходя неглубокой лощиной Муравку, Настя увидела бежавшего ей навстречу человека. Он был в пиджаке из шинельного сукна, какие носили многие фронтовики, в сапогах и старой солдатской фуражке. За спиной висел устроенный по-походному белый холщовый мешок, вероятно, с провизией. Человек этот, не замечая Насти, спешил к большаку… Вот он пересек овсяное поле и достиг овражка с торчавшими из него жиденькими вербами.

Внезапно перед ним выросли два мужика в полушубках. Человек с мешком остановился. Видимо, понял, что его поджидали. Он бросился в сторону, но мужики помчались наперерез… До Насти долетел пронзительный крик, треснул выстрел. В сизых сумерках упал, как бы растаял, человек с мешком.

Двое в полушубках еще размахивали на косогоре руками, будто раскланиваясь друг перед другом. Наконец и они исчезли.

Настя долго стояла на месте, потрясенная жутким зрелищем. Потом осторожно приблизилась к убитому и узнала муравского коммуниста Панюшкина. Все было ясно: этот человек, пытавшийся уйти от белых, стал жертвой мстительных кулаков.

Поздно вечером Настя вернулась в Гагаринокую рощу. В условленном месте встретила коммунаров, оставшихся для охраны имения. Ночью к ним присоединился, Тимофей.

Убежищем своим они избрали ту самую землянку в лесной чаще, где летом скрывали детвору.

К исходу дня, когда Степан догнал полк, белые намеревались завершить хитроумный маневр по разгрому частей Красной Армии в треугольнике междуречья. Корниловцы, двигаясь долиной реки Сосны и расширяя прорыв советского фронта, внезапно повернули направо, к железнодорожной ветке. Одновременно марковцы, наступая берегом Низовки, бросили офицерский батальон влево, стараясь добиться полного окружения прижатой к насыпи, завязшей в глинистых оврагах советской пехоты.

Все деникинские батареи открыли шквальный огонь, поддерживая свои ржаво-зеленые поредевшие цепи. Они сыпали снарядами, точно бахвалясь дикой расточительностью, в то время как советские войска вынуждены были экономить каждый выстрел. Полотно железной дороги и окружающие поля окутались дымовой завесой частых разрывов, смерчами песка и рыхлого чернозема.

Однако расчеты белых — снять намеченную группировку войск — не оправдались. Чем ближе сходились концы вражеских «клещей», тем ожесточеннее дрались красноармейцы — усталые, обносившиеся в походах, но сохранившие боевой дух. Залегая в складках местности, они били по атакующим из винтовок и пулеметов. Смелые артиллеристы, не довольствуясь навесным огнем, выкатывали орудия на открытые позиции и сметали приближавшуюся к ним пехоту в заморских шинелях прямой наводкой. Бронепоезд «Стенька Разин», курсируя в выемке, подавлял мощными залпами корниловские и марковские батареи.

Полк Антона Семенихина был правофланговым и принял на себя главный удар чернопогонной дивизии. Вынужденный под натиском врага оставить большак, по которому двигался через всю Орловщину, полк укрылся в лощине с чахлыми кустами ивняка. Командир, в седле казавшийся выше и строже, сдерживал взмыленного гнедого жеребца.

— Терехов! — свернутой вдвое плетью Семенихин указал на марковцев, разрозненными толпами перебегавших большак. — Надо остановить!

— Слушаю.

Вынув из кобуры наган, Терехов подал сорванным голосом команду и зашагал в цепи своего батальона к большаку.