Ее тело напряглось. Мадам Дюран закричала. Его пальцы уловили дрожь. Это уж слишком! Склонившись к ней, Стюарт укусил ее плечо – нет, себе он этого не позволит. Прикосновение его зубов только усилило ее наслаждение. Стюарт почти готов был разрыдаться от благоговения перед ее красотой и смелостью и от жалости к самому себе.

Она затихла. Стюарт, так и не получивший разрядки, томился от мучительного желания овладеть ею прямо сейчас. Женщина снова поцеловала его в шею. Стюарт мгновенно вспыхнул.

– Не надо, – взмолился он.

– Позвольте вас отблагодарить, – серьезно сказала мадам Дюран.

Чудо, что он не кончил прямо тут же.

– Нет.

– Почему?

– Потому что это ошибка.

– Еще серьезней, чем та, что мы уже сделали?

– Это не было ошибкой. Это было…

– Это было невероятным, захватывающим дух приключением, которое он будет помнить многие годы. Стюарт смог только повторить:

– Это не было ошибкой.

Верити тяжело вздохнула, прямо как в трагедии Шекспира. Ее рука обняла Стюарта за шею. Женщина прильнула к нему, касаясь щекой подбородка. Стюарт обнял ее за талию, Он не мог позволить ей просто встать и уйти.

– Спасибо. – Дыхание мадам Дюран было сама сладость, слаще яблока – она съела перед тем восхитительно спелую мушмулу.

За доставленное удовольствие?

– Это вам спасибо, – сказал он.

– За что?

За это безмолвное объятие. За тепло, уют, ласку.

– За воспоминания, старые и новые. За печенье «Мадлен». За любовь к Берти. За…

Мадам Дюран резко обернулась. Ее губы впились в его рот, и у Стюарта не хватило духу устоять. Она целовала его жадно, глубоко и с некоторой торжественностью, словно встретив любимого, который вернулся после долгой войны, а она все ждала, ждала, пока не прошла молодость, а волосы не побелели.

Когда они наконец разомкнули уста, ее щеки были мокры. «И мои тоже», – с изумлением подумал Стюарт.

– Я люблю вас, – сказала она. – Навеки.

Потом она ушла. Миссис Аберкромби должна была вернуться пораньше – из-за завтрашнего обеда. Стюарт долго сидел в ванной, в темноте, думая о женщине, которая очаровала и шокировала его, испытывая при этом самые противоречивые чувства.

Есть способы удерживать ее при себе, сохраняя верность Лиззи. Пусть он сгорит дотла, но он сумеет не переступить грань, если время от времени сможет обнимать свою соблазнительницу так же, как сегодня.

Разумеется, этого недостаточно. Жизнь устроена так, что им не насладиться друг другом вдоволь. Только урывками, то тут, то там; встречи украдкой; могучее наслаждение и жестокое раскаяние.

Но отказаться от нее – о таком Стюарт не мог даже помыслить. Он будет держать ее при себе, пока она сама того хочет. Жить, как обитатели северных широт, которым приходится всю жизнь проводить под сумрачным небом, сполна наслаждаясь редкими минутами, когда из-за облаков проглянет ослепительный луч солнца.

Надежды Стюарта пошли прахом через двадцать четыре часа, когда в гостиной появилась его невеста.

– Простите, опоздала. – Лиззи подарила ему быстрое рукопожатие. – Но я не нарочно! Обещай, что примешь меры против заторах на улицах, когда станешь премьер-министром!

Она улыбнулась, такая молодая и элегантная в обеденном платье цвета вечнозеленой хвои под зимним солнцем.

– Разумеется, я издам указ об их полном запрете, – пообещал Стюарт, чувствуя, как сердце уходит в пятки.

Он ее предал. Как еще назвать то, что он натворил? Легко было лгать самому себе в укромной тишине ванной. Верить, что его поступок и его желания просто выходят за рамки обывательских суждений и упрощенческой морали своего времени.

Но сейчас Стюарт столкнулся вовсе не с упрощенческой моралью. Глаза Лиззи светились таким безграничным доверием! Какая разница, будет ли он утаиваться близостью мадам Дюран или хотя бы просто мечтать о ней! Он уже ласкал и целовал ее, сжимал в объятиях, словно был нищим, а она – последним сияющим пенни в его кармане.

Он любил свою кухарку, не отдавая себе отчета насколько. Это чувство первобытной страсти было Стюарту ранее незнакомо, оно не укладывалось в рамки поведения цивилизованного мужчины. Но это неконтролируемое чувство и было худшим из предательств. Гораздо худшим, чем тайные прикосновения в темноте, худшим, чем открытое прелюбодеяние.

– Запретить их все, вот как? В таком случае мой салон действительно станет самым популярным в Лондоне, – заявила Лиззи, весело улыбаясь.

Ее улыбка, точно кислота, разъедала Стюарту совесть.