А еще здесь не было дизайна. И в его отсутствии таился тоже своего рода шарм: были старинные вазы и какая-то абстракционистская картина, светлые обои и деревянные некрашеные двери, больше Джина ничего не запомнила. Михаэль скрылся где-то в глубине квартиры, и из недр ее Джина тонким слухом уловила громкий шепот. И – вот досада! – ни одного знакомого слова.

Михаэль вышел.

– Я сказал маме, что ты американка, она очень расстроилась…

– Почему? – изумилась Джина.

– Потому что у нас небогатая квартира и потому что она совсем не знает английского.

– Ах, не стоит…

– Я ей тоже сказал, что не стоит. Есть хочешь?

– Хочу! – обрадовалась Джина.

На небольшой кухне было очень тепло. Джина почувствовала себя совершенно счастливой. Обещанные сосиски – горячие, с румяной корочкой – показались ей неземным лакомством. От тепла и вообще от избытка удовольствия Джину потянуло в сон. Она с трудом заставляла себя не клевать носом.

– Мне давно не было так хорошо, Михаэль. Спасибо тебе.

Он белозубо улыбнулся:

– У нас есть свободная спальня. Спать будешь там, о’кей?

– Да. Хорошо.

– Пошли, я покажу тебе, где ванная.

Джина чувствовала кожей горячие упругие струи, разбегавшиеся по телу. Жарко. Немного душно. Очень хорошо. Вода моментально сняла усталость и сонливость. И Джина внезапно осознала себя здесь и сейчас: в незнакомом доме. У незнакомого почти парня. В незнакомом городе в незнакомой стране. Себя, Джину Конрад, двадцати пяти лет от роду, почти помолвленную с серьезным человеком, адвокатом, дочь серьезных людей, ответственного работника процветающего художественного салона на Касл-Вью-стрит, Филадельфия… В чужой ванной. Голой.

Именно эта мысль ее чуть не добила. Джина почувствовала, как заливаются краской щеки, шея, грудь, как от волнения кружится голова и холодеет в животе.

Что я делаю?! Это же какое-то безумие! Подумав об этом, Джина резко выключила воду. Как будто так можно было что-то изменить… Зябко. И нужно что-то сделать, но что?

Никто не может поставить человека в глупое положение, если он сам того не хочет. Но уж если он хочет…

Ну и зачем я пошла с этим парнем? Подражала Мэган? Так ведь все равно не собиралась с ним спать! И какого черта я не вернулась в отель? Ай, теперь уже поздно, точнее… Джина представила, как сейчас вернется в номер, обнаружит там пару голубков… Поздно.

В дверь деликатно постучали.

– Все в порядке?

– Да, – капитулировала Джина.

– Я принес тебе футболку.

Джина нервно завернулась в полотенце, подумала – и завернулась еще плотнее. Предательская мысль: нечего уже терять. Открыла дверь. Михаэль, не глядя на нее и явно смущаясь, протягивал обширную белую тряпку. Видно было, что он тоже чувствует себя страшно неловко.

– Спасибо. – Джина хотела быть как можно более непринужденной, но не получилось: нервные движения выдавали ее с головой.

– Я не смотрю.

– Спасибо.

Джина поспешно закрыла дверь и натянула на себя предложенную вещь. Это была самая асексуальная футболка на свете: просторная настолько, чтобы скрывать фигуру почти до колен, и вместе с тем – с достаточно узкой горловиной, не обнажавшая плечо.

Ладно, друзья, значит, друзья. Будем придерживаться этой линии, решила Джина и вышла из ванной.

Михаэль проводил ее в комнату для гостей – довольно пустую спальню с вызывающе большой кроватью. Джина вздрогнула.

– Ну… э-э-э… спокойной ночи, – замялся Михаэль.

– Да, спокойной ночи. – Джине вдруг стало стыдно. – Извини, если чем-то обидела тебя. Я все равно рада, что познакомилась с тобой.

– И я рад. Ты чудесная девушка. – Михаэль улыбнулся.

– Знаешь, у меня в Америке парень, у нас очень серьезные отношения…

– Да? – расстроился Михаэль.

– Да, – без энтузиазма ответила Джина.

– Я бы хотел быть твоим парнем. Но не получится. Да?

– Да. Абсурд. Слишком много «да», и ни одно не приносит радости. Какой абсурд! – Джина схватилась руками за голову.

Какой абсурд! Альберт отложил книгу. Он читал что-то из современной прозы – невнятное, многословное, обрушивающее на читателя поток образов и ассоциаций и претендующее из-за этого на особую эстетическую ценность. Пожалуй, будь он в другом настроении, мог бы даже получить удовольствие от той же самой вещи… Однако некой Виктории Паркер не повезло: Альберту Ридли не суждено было пополнить число поклонников ее таланта.

У него была хандра. Что удивительно, хандра эта была совершенно не октябрьская, напротив, весенняя, именно такая смесь чувств овладевала Альбертом примерно в марте, когда начинали беситься от страсти коты и количество влюбленных парочек на улицах увеличивалось с каждым днем в геометрической прогрессии. Апогей всего этого гормонального безумия обычно и совпадал с самой глубокой точкой беспричинной тоски Альберта Ридли. В это время из «Новой драмы» обычно и уходили те, кто не готов был еще (или уже) позволить себя растоптать во имя великого, но странного искусства. И именно растоптать – не однократно наступить, а так, методично, давить с нажимом на каждой репетиции.