Эрленд помнил, что Центр генетических исследований и министерство здравоохранения, санкционировавшее создание базы, опубликовали заявление, где гарантировали, что доступ к генетической базе строго ограничен и что ни один посторонний человек не может ее взломать, такие качественные механизмы шифрования применены для ее защиты.

— А вот ты, Сигурд, как думаешь, твой отец тебе и правда отец? Тебя вообще беспокоит этот вопрос? — спросил коллегу Эрленд, надев резиновые перчатки и взяв с полки фотоальбом. Фотографии старые.

— Черт его знает. Друзья и родственники всегда говорили, что я ни на кого не похож — ни на папу, ни на маму, вообще ни на кого в семье.

— Знаешь, я того же мнения, — сказал Эрленд.

— В смысле?

— В смысле, я всегда считал, что ты сукин сын.

— О, к тебе вернулось чувство юмора, — обрадовался Сигурд Оли. — Это хорошо, а то ты последнее время слишком серьезен и погружен в себя.

— Какое такое чувство юмора?

Эрленд пролистал еще пару альбомов — везде старые черно-белые фотографии, на одной, кажется, узнал Катрину. Ага, значит, мужчина на ней же — Альберт, а мальчики — их сыновья, самый маленький, значит, Эйнар. Фотографии в основном с Рождества и летних каникул, чаще всего просто на улице или за столом, все как один в вязаных свитерах с узором, какие были популярны в Исландии в шестидесятые. Старшие братья носили длинные волосы.

В других альбомах мальчики были уже постарше, волосы еще длиннее, одеты теперь не в свитера, а в костюмы с отворотами и черные туфли.

Вот Катрина с завитыми волосами, фотографии стали цветные, Альберт седеет. Эрленд нашел Эйнара и его братьев — сразу видно, как он на них не похож. Старшие братья унаследовали черты лица от родителей, особенно от отца. Красавцы. Эйнар, напротив, эдакий гадкий утенок.

А вот и еще один альбом, новее других. Эти фотографии, видимо, снимал сам Эйнар, на них — его собственная семья.

Фотографий немного, история довольно короткая. Альбом отслеживал знакомство Эйнара с женой, возможно, кое-какие из фотографий — с медового месяца. Ездили по Исландии, кажется, на Рогатое побережье.

Так, а здесь у нас Торов лет, а тут Ключи-у-Хердубрейд. Путешествовали когда на машине, когда на велосипедах. Спали в палатке. Судя по всему, фотографии сняты в середине восьмидесятых.

Отложив этот альбом, Эрленд огляделся и нашел, как ему показалось, самый свежий. В нем оказались фотографии маленькой девочки — на больничной койке, с катетерами в венах и кислородной маской на лице. Глаза закрыты, вокруг — разнообразные приборы. Видимо, отделение интенсивной терапии.

Стоит ли дальше листать?

Тут неожиданно в кармане у Эрленда зазвонил мобильный. Альбом вернулся на стол, но остался открытым. Звонила Элин из Кевлавика, очень возбужденная.

— Он был у меня сегодня утром, — сказала она, не здороваясь.

— Кто?

— Брат Ауд. Его зовут Эйнар. Я сразу попыталась вас найти. Он был у меня утром, рассказал мне всю историю, несчастный человек! Потерял дочку, точь-в-точь как Кольбрун. Он знает, от чего умерла Ауд. Наследственная болезнь, ей болели родичи Хольберга.

— Где он сейчас? — спросил Эрленд.

— Парень в жуткой депрессии, — сказала Элин. — Я боюсь, как бы он не наделал глупостей.

— Каких именно?

— Он сказал мне, мол, все кончено.

— Что именно?

— Не сказал, просто повторял все время, что все кончено.

— Так вы знаете, где он сейчас?

— Сказал, что собирается обратно в Рейкьявик.

— В Рейкьявик? Куда?

— Не сказал.

— Ну хоть намекнул?

— Нет, — ответила Элин, — никаких намеков. Вы обязательно должны его найти, а не то он глупостей наделает, я уверена. Он в ужасном состоянии, бедный мальчик. Просто кошмар, хоть стой, хоть падай. Боже мой, я никогда в жизни ничего подобного не видела.

— В смысле?

— Он просто вылитый отец. Как две капли воды похож на Хольберга, зеркальное отражение — и он не может с этим жить. Не может с этим смириться, хоть плачь. Как узнал, что этот мерзавец сотворил с его матерью, места себе не находит. Говорит, «я узник в собственном теле». Говорит, что в его жилах течет Хольбергова кровь и что он не в силах с этим мириться.

— И дальше что?

— Похоже, он себя возненавидел, — сказала Элин. — Говорит, он раньше был один человек, а теперь он другой, стал другим, и винит в этом себя. Говорит, «это я во всем виноват». Я как его только не увещевала, он не желает ничего слушать.

Эрленд глянул на фотографию девочки на больничной койке.

— А зачем он к вам пожаловал?

— Хотел, чтобы я рассказала ему про Ауд. Все, что только могу. Что она была за девочка, как умирала. Он сказал, что мы теперь родственники с ним, и хотел все знать. В жизни такого не слышала, подумать только!