–  Хальт!..
– закричал патруль и дал очередь по человеку, стоящему за деревом. Кудрявцев ответил выстрелом и попал в фару. Свет погас. Мотоцикл стоял как раз напротив того парадного, в нише которого укрылся Куницкий. Их разделяли каких-нибудь пять шагов. Куницкий быстро оценил все преимущество своей позиции, и не воспользоваться этим преимуществом было бы глупо с его стороны. Он стрелял в мотоциклистов почти в упор, тремя выстрелами из пистолета уложил обоих. Потом бросился к товарищу.

Кудрявцев стоял на прежнем месте. Правой рукой, в которой был крепко стиснут карабин, он обнимал дерево, левой зажал грудь.

–  Что с тобой?.. Ты ранен?
– с дрожью в голосе спросил Куницкий.

–  Да, - тихо ответил Кудрявцев.

–  А я их обоих прикончил. В мотоцикле, - с волнением и тревогой сообщил Куницкий.
– А теперь - бежим.

–  Помоги мне, - слабеющим голосом ответил Кудрявцев.

С огромным усилием они добрались до развалил костела. Последние десятки метров Куницкому пришлось нести Кудрявцева. Спотыкаясь о груды кирпича, он спустился в подвал. Куницкий посадил Кудрявцева на холодный каменный пол, прислонив спиной к такой же холодной стенке. От нервного напряжения и усталости - видно, ноша была для него непосильной - он растерялся и не знал, что делать дальше. Только спрашивал совсем приглушенным шепотом:

–  Куда тебя?

–  В грудь…

–  И сильно?.. Тебе больно?.. Я схожу за Ядвигой. Нужен доктор… Я вернусь. Ты только лежи тихо, - торопливо и сумбурно лепетал он и с необычной поспешностью скрылся.

Он спешил побыстрее покинуть вдруг ставшее совсем ненадежным убежище, теперь уже превратившееся в ловушку. Где-то в тайниках души Куницкий догадывался, что никакой доктор Кудрявцеву уже не поможет. Ранение в грудь, потеря крови - нет, не жилец снайпер на этом свете. Что-то неприятное, похожее на легкое угрызение совести укололо Куницкого: надо было перевязать товарищу рану. Почему ж он этого не сделал? Ответ нашелся быстро, почти мгновенно, обстоятельный, вполне логичный и, главное, убедительный для самого Куницкого: он торопился, перевязка раны отняла бы лишнее время, а в создавшейся ситуации каждая минута могла стоить жизни. Прежде всего самому Куницкому, но это он отметал, мол, как не столь существенное. Он думал о жизни Кудрявцева и потому спешил за врачом, - в то же время отлично понимая, что врач не потребуется, да и где его найдет Ядзя? И все же он убежал во имя спасения товарища. И не только Кудрявцева. Он думал о жизни остальных: Алексея, Ядзи и хозяина квартиры - оберполицая Веслава Качмарека. Их надо немедленно предупредить, - эсэсовцы могли напасть на след радиста, могли живым захватить Кудрявцева. Нет, совесть его чиста, поспешность, с какой он покинул развалины костела, оправдана высокими целями.

А Кудрявцев на этот счет был совсем иного мнения. "Сволочь, трус, шкурник", - так он думал о Куницком.

Кудрявцев знал, что ранение тяжелое, но мысль о смерти решительно гнал от себя; он понимал, что такая мысль способна парализовать волю. Ему нужны были силы, чтобы прежде всего перевязать свою рану. А еще - чтоб не потерять сознание и не попасть живым в лапы врагу. Он чувствовал, как тают, покидают его физические силы, но разум оставался ясным.

В сыром прохладном подвале было темно, и Кудрявцев каким-то необъяснимым чутьем понял, что он здесь не один, что здесь присутствует кто-то невидимый, притаившийся и что он, этот невидимый, вот-вот даст о себе знать. Слабеющей рукой Кудрявцев достал из кармана брюк гранату-лимонку с грубой насечкой кожуха. И в это время он услышал полушепот по-русски:

–  Товарищ, а товарищ… Ты меня слышишь? Не бойся: я твой друг.

Голос раздавался откуда-то сзади, с противоположной стороны входа. Кудрявцев не очень ему удивился, больше обрадовался. Спросил негромко:

–  Кто вы? Подойдите.
– Он был уверен, что с ним говорит русский, и совсем его не занимала мысль, как он оказался в подвале разбомбленного костела.

–  Говори, браток, шепотом: нас могут услышать, - сказал незнакомец, приблизившись к Кудрявцеву.
– Я слышал ваш разговор с приятелем, который пошел за врачом. Что с тобой стряслось? Ты ранен? Может, я тебе чем-нибудь помогу?

–  Перевяжи меня, - совсем упавшим голосом попросил Кудрявцев.
– Здесь, в грудь… Я много крови потерял.

Он с трудом извлек из кармана индивидуальный пакет первой помощи и подал его незнакомцу. Тот довольно быстро, хотя и не очень умело, сделал перевязку. Делал молча, ни о чем не расспрашивая. Только сказал, когда закончил:

–  А твой приятель, видно, не придет.

–  Как тебя звать?
– вместо ответа прошептал Кудрявцев.

–  Тихоном на родине звали. Тихон Морозов. А тут я без имени. Безымянный мститель. Одиночка.

–  Кому мстишь?
– после продолжительной паузы спросил Кудрявцев. Ему трудно было говорить: он умирал. У него уже не хватало силы воли, чтоб отгонять мысли о смерти. А они наседали, приставучие, унылые.

–  Фашистам, - ответил Морозов.
– Я их, браток, уже девять штук на тот свет отправил.

–  Стреляешь?

–  Зачем: мы их по-тихому, ножиком. Культурненько. И всё - шито-крыто… Это вы вот стрельбу подняли, переполоха наделали, неосторожно. Теперь надо ожидать - заявятся… - Он осекся, прислушался. Где-то наверху надрывались и тарахтели моторы.
– Вона, слышь, легки на помине.

–  На вот… возьми, - затухающим голосом выговорил Кудрявцев, подавая Морозову свой карабин.
– Удобней ножика… Стреляет без звука. Так, легкий хлопок… Возьми, пригодится. Ты и за меня постреляй… Мне не повезло…

–  Да что ты, браток, а как же ты?..

–  Я… уже… - выдохнул снайпер и умолк.

Морозов подосадовал, что не успел расспросить земляка, кто он, откуда и как сюда попал. Даже имени не узнал. Но что теперь делать? Придется похоронить его здесь, в подвале, а затем, возможно, и самому менять убежище. Но это потом, завтра, когда все уляжется, утихнет. А сейчас… Он взял карабин и вышел из подвала. Уже стемнело. На улице горели фары автомашин и мотоциклов, слышалась нервозная немецкая речь. Пробираясь только ему известными извилистыми ходами в руинах костела, карабкаясь по разрушенной стене, цепляясь за железную арматуру, он подтянулся на руках и забрался на высоту - укромную площадку, откуда хорошо было наблюдать и слушать. Здесь он чувствовал себя в безопасности. Едва ли кому придет в голову мысль карабкаться вверх по держащейся на честном слове, со многими трещинами красной кирпичной стене. В эти душные ночи Тихон Морозов не однажды поднимался сюда из мрачного подземелья, ложился на им же принесенную рогожу и засыпал.