Других я пока сторонился. Суд запретил. Сторонился до сих пор. И вот эта овца здесь, в двух шагах от меня.

Вот я увидел её, но главное – увидел малышку Жаклин: в каком состоянии ребёнок. Девчушка была в очках, один только вид которых расстроил меня ужасно. Такая малышка и уже в очках. Я вспомнил школу и как жестоко мы могли дразниться, когда были маленькими, а я ничего не смогу сделать, чтобы защитить её. Подумал о том, как такая дурацкая, простая, поверхностная, ничего не стоящая вещь, как очки, может изменить её в глазах окружающих, повлиять на её детское восприятие.

Это с материнской стороны. Овца слепа, как летучая мышь. Зато хер за километр заметит, с этим у неё никогда проблем не было. Когда мы были вместе, она постоянно говорила, что хочет себе контактные линзы. Она никогда не надевала очки на людях. Когда мы выходили, она держала меня за руку, как грёбаного поводыря. Да она сама как собака. Дома-то все было по-другому – сидела, как та толстуха в «На автобусах». Теперь она, похоже, видит получше, должно быть, инвестировала в пару линз: вот почему ребёнок одет определнно в обноски. Такие уж приоритеты у этой самодовольной коровы. Вот она сняла с Жаклин очки и протирает их платочком, стоит там в потрёпанной жакете и протирает дешёвые очки моей девочки. И я подумал, почему не одель ребёнка нормально…

… почему я сам не могу купить малышке одежду…

Сучка не подпускает.

Надо было сразу уйти, но я уже подхожу к ним. Если эта корова действительно вставила себе линзы, пусть она их выкинет, всё равно работают хуёво. Я уже мог её присунуть, когда она наконец подняла глаза.

– Ладно, – говорю я ей, а сам смотрю на Жаклин. – Привет, любимая.

Ребёнок улыбнулся, но немного попятился.

Она попятилась от меня.

– Это папа, – улыбнулся я. Я слышу, как слова выходят из меня, и это звучит жалко: слащаво и убого одновременно.

– Чего тебе надо? – как у стенки спрашивает прошмандовка. Она посмотрела на меня, как на кусок поноса, и, прежде чем я успел ответить, добавила: – Я больше не хочу неприятностей, Эндрю, я уж тебе говорила. Пиздец. Да тебе должно быть стыдно показываться ей на глаза, – и она посмотрела на малышку.

Это был…

Это произошло случайно…

Эта сука – она виновата… её ёбаный рот, из которого несся весь этот пиздец…

Мне хочется съездить ей по скорченному еблу и выругаться, как материться эта блядь при ребёнке, но именно это ей и нужно, потому я собираю все силы, чтобы сохранить спокойствие.

– Я просто хотел кое о чём договориться, чтоб можно было её повидать хоть иногда…

– Всё уже оговорено.

– Ну конечно, оговорено тобой, я-то ничего не мог сказать… – Я чувствую, что сбиваюсь с темы, а нужно, чтоб всё чётко. Я просто хочу поговорить.

– Если не нравится, обратись к своему адвокату. Решение по данному вопросу принято, – медленно и чётко выговаривает она.

Адвокат, о чём это она, какой ещё в пизду адвокат, где я его возьму? Тут она увидела мудилу, ну конечно, это он, и потянула малышку за руку.

– Пойдём, папа за нами пришёл… – И она скривила мне рожу. Её слова режут без ножа. Как я вообще мог быть с ней? Видать, совсем рассудка лишился.

И вот он подошёл, смотрит на меня, голова набок. Он остался таким же: не худой, но такой плоский, как будто по нему прошлись паровым катком. Спереди вид даже грозный, зато сбоку – как будто под дверь можно просунуть.

– Папа… – Малышка побежала ему навстречу.

Он подхватил её и передал бляди, которую несчастного ангелочка научили звать мамой. Он что-то шепнул ей на ухо, она взяла ребёнка за руку и отошла. Малышка обернулась и помахала мне ручкой.

Я хотел сказать, пока, доча, но слова застряли у меня в горле. Я помахал Жаклин в ответ и смотрел, как они удаляются и малышка задаёт свои детские вопросы. Хотя безграмотная корова едва ли сможет их понять, не то чтоб ответить.

Подходит он, он уже стоит со мной лицом к лицу.

– Какого хуя тебе надобно? – спрашивает. Но всё это – шоу для неё, сам-то он трясётся, в глазах – страх. Зато мне теперь охуенно, стоим тихонечко вдвоём, и мне заябись – впервые за долгое время.

Я смотрю на него. Я мог бы сделать его прямо здесь. Он это знает, и я знаю, и мы оба знаем последствия. Меня прижмут. С одной стороны копы, с другой Дойлы. Вот это удача. Причём не только о себе приходится думать. Билли вот вписался за меня, и ему по подбородку полоснули за здорово живёшь.

– Тебя уже предупреждали, не заставляй нас повторять, – сказал, тыкнул в меня пальцем и зачесал нос. Нервы. Видно, как слезятся его глаза. Один на один – это не го стиль. Как в прошлый раз: тогда приссал и теперь тоже.

У него веснушки на роже до сих пор. Ему двадцать шесть, а то и двадцать семь лет.

– Прикол, в прошлый раз я как-то посильнее нервничал. Может, оттого, что ты был с компанией. Которой сейчас с тобой нет. – Я улыбнулся, смотря на него, а потом через его плечо на неё с ребёнком, и чувство вины снова захлестнуло меня.