Обряд посвящения на царство проходил в храме Анахиты, что возвышался недалеко от дворца на широкой площадке из белого камня. Это было очень древнее здание, пожалуй, самое древнее в Амасии.

У входа в храм Митридата встречал магупати, старший жрец. С ним было четыре младших жреца.

Все были в белых длинных одеждах и такого же цвета колпаках с отворотами, закрывающими рот. Волосы, уста и борода священнослужителей должны быть закрыты в целях ритуальной чистоты. Считалось, что священные предметы можно осквернить не только случайным прикосновением, но даже дыханием.

Свита Митридата осталась за пределами храма.

Митридат невольно поежился, когда жрецы с гулким стуком закрыли тяжелые двери у него за спиной и его обступил таинственный мягкий полумрак.

Шагая вслед за старшим жрецом, Митридат незаметно сжимал в руке рукоятку кинжала. Позади, шаркая ногами по каменному полу, шли младшие жрецы. От этого Митридату, наслышанному о лазутчиках Гергиса, было как-то не по себе.

Жрецы привели Митридата в небольшую комнату без окон с высоким потолком. Там стоял большой чан с водой. Рядом на скамье лежали сухие покрывала и расшитый золотом кандий.

Старший жрец велел Митридату раздеться донага и погрузиться в чан с водой.

– Это священная вода, сын мой,- сказал он,- она смоет с тебя пыль обыденности и суетность желаний, пробудит в тебе стремление к совершенству, тягу к великому и достойному подражания.

Митридат нехотя избавился от одежд и с еще большей неохотой расстался со своим акинаком. Забравшись в чан, он с изумлением увидел, как помощники магупати бросили его одежду в огонь, пылавший в бронзовой жаровне.

– О Арэдви-Сура!- воскликнул при этом старший жрец.-

Сюда вошел один человек, запятнанный и непросвещенный, а выйдет другой, чистый телом и помыслами. Да снизойдет на него хварэна!

После омовения младшие жрецы помогли Митридату облачиться в кандий, длиннополое царское одеяние, зауженное в талии, с широкими рукавами и плотно облегающее грудь. Надели также на Митридата пояс с акинаком.

В другой комнате, гораздо больших размеров, Митридату дали отведать горсть очищенных фисташковых орехов и выпить чашу кислого молока.

«Ну вот, помыли, приодели, напоили, накормили, теперь не помешало бы поразвлечься с красоткой на ложе»,- посмеивался про себя Митридат.

Его привели в главный зал храма с колоннами и огромным отверстием в крыше для выхода священного дыма. Посреди зала стоял жертвенник из желтого песчанника с углублением наверху, где сжигали жир и шерсть жертвенных животных, из-за чего верхушка жертвенника почернела и слегка оплавилась.

За жертвенником прямо напротив входа на каменном постаменте возвышалась женская статуя из белого мрамора. Она стояла между двух колонн, поддерживающих кровлю, так, чтобы в непогоду струи дождя не попадали на нее через отверстие в кровле.

Митридат с первого взгляда понял, что статуя изготовлена греческим мастером, по тому, с каким совершенством резец ваятеля воспроизвел в мраморе лицо богини Анахиты, ее роскошные формы, проступающие сквозь ткань виссона. Статуя была облачена в одежды как живая женщина.

В Синопе Митридату довелось вдоволь насмотреться на статуи богинь, нимф и харит, которые стоят там повсюду, не только в храмах. Он даже запомнил имена наиболее известных ваятелей прошлого и тех, что творят ныне.

Жрецы разожгли на жертвеннике огонь, бросив туда печень быка, немного овечьего жира и локон волос Митридата. В руках у старшего жреца был пучок сухих прутьев священного белого тополя. Этими прутьями он поддерживал жертвенное пламя, одновременно произнося молитву Аташ-Ниайеш. Собственно, с этой молитвы начинается возжигание любого огня, даже того, что предназначен для приготовления пищи.

Митридат знал, что огонь, разведенный здесь и сейчас, отныне будет считаться династийным царским огнем. Его перенесут отсюда на специальное возвышение при храме, видимое отовсюду. Там пламя будет гореть днем и ночью, поддерживаемое жрецами изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. До тех пор, пока не прекратится царствование Митридата.

Жрец читал молитву, а Митридат в это время разглядывал лицо стоящей напротив него статуи. Оно чем-то напоминало ему лицо матери, такое же спокойно-величавое и безупречно-красивое. Вот только ваятель придал облику мраморной богини немного восточные черты. Это чувствовалось в миндалевидном разрезе глаз, изгибе бровей, овале лба…

Увлекшись созерцанием, Митридат не заметил, как ему на голову возложили золотую тиару.

Жрецы, все пятеро, затянули протяжными голосами гимн в честь Аташ-Адуран. Так назывался у персов Огонь Огней или Царский Огонь.

Статира подступила с расспросами к Митридату, едва тот вернулся во дворец. Митридат уже снял с себя царское облачение и был в коротком греческом хитоне, когда сестра вошла к нему с горящими от любопытства глазами.

– Рассказывай, что там было,- твердила Статира, взяв брата за руку.