Дальше я не слышал, так как в моих наушниках раздался голос диспетчера:

— Снижайтесь до высоты пятнадцать тысяч футов и выдерживайте скорость четыреста узлов, следуйте курсом...

Дослушать мне не удалось — снова возникли помехи, на сей раз они были настолько сильными, что больше всего напоминали рев разбивающихся о скалы штормовых валов.

Я терпеливо ждал возобновления связи. Гул урагана сменился негромким шипением.

— ...отсюда следует, — продолжал Сеймур, — что ни вода, ни частицы льда не могли стать столь плотной преградой на пути солнечного света. Если мы согласимся с тем, что и вулканических выбросов не было, то можно сделать вывод...

— Диспетчер! — прокричал я. — Мы вас не слышим! Прием!

Шипение атмосферных разрядов и никакого ответа.

— Центр! Вы меня слышите? Прием!

— Масса частиц в стратосфере должна достигать феноменальных масштабов. Можно допустить, что...

— Сеймур, — резко оборвал я.

— Да?

— У нас возникли осложнения.

— Какие осложнения? — переспросил он таким отрешенным тоном, словно все еще пребывал в научном трансе.

— Я потерял связь с диспетчерской службой.

— Это серьезно?

— Да. Очень.

— Попробуйте еще раз.

— Пробовал. Не отвечают.

Я усилил тягу, и острый нос истребителя снова устремился вверх. Альтиметр показывал набор высоты.

— Мы, кажется, поднимаемся, — сказал Сеймур. — Но ведь нам надо садиться. Разве нет?

— Именно. Только желательно на "посадочную полосу, а не на чью-нибудь капустную грядку.

— Вы что, правда хотите сказать, что мы не сможем приземлиться, если вам не удастся восстановить связь?

— Да, что-то вроде, — выдавил я сквозь зубы. — Будем кружить до тех пор, пока они не справятся с техническими проблемами. Надеюсь, им это удастся.

Мы кружили десять минут...

Двенадцать минут...

Пятнадцать, шестнадцать...

Указатель уровня топлива медленно, но неуклонно приближался к красной зоне.

Радио молчало.

За колпаком кабины царила тьма. Я не видел даже ужасающего красного неба — оно осталось выше, сейчас мы летели сквозь облака. Истребитель напоминал угря, пробирающегося по илистому дну мутной реки.

По прошествии нескольких минут я сказал Сеймуру:

— Если мы еще задержимся, придется выбираться из кабины и идти пешком.

— Что? Простите, кажется, я вас не совсем понял.

— Не берите в голову. Обычная пилотская шутка.

Я передвинул ручку от себя, и машина пошла вниз. Я хотел рассказать Сеймуру, как работает катапульта, но решил пока воздержаться. Сеймур ничего не понимал ни в катапультах, ни в парашютах. Гуманнее было бы его пристрелить.

В отсутствие связи приходилось полностью полагаться на зрение. Я надеялся заметить огни посадочной полосы прежде, чем мы врежемся в землю. Перед вылетом в свете стартовых ракет я сумел оценить высоту облачности. По моей прикидке, расстояние между землей и нижней кромкой облаков было не менее тысячи футов.

Если опускать это корыто достаточно аккуратно, можно выйти из облаков, не опасаясь столкновения с холмом или деревом. На альтиметр на такой высоте полагаться нельзя — это не слишком точный прибор, но «Джавелин» снабжен мощными посадочными прожекторами. Даже с высоты тысячи футов удастся определить, над какой субстанцией мы летим — земной твердью или морской жижей.

Я осторожно снижал машину до высоты в тысячу футов.

Топлива оставалось максимум на семь минут полета.

В подобных обстоятельствах мягкой посадки ожидать невозможно.

Набирая высоту в облаках, я вел машину широкими кругами. Где-то в центре этих кругов далеко внизу находился остров Уайт. Если я на высоте тысячи футов по радиусу, размышлял я, то увижу посадочные огни аэродрома. А если аэродром окажется в стороне, то уж свет поселков и деревень замечу обязательно.

Однако погода оказалась еще более гнусной, чем я предполагал.

Капли дождя били по колпаку кабины пулеметными очередями, а прожектора самолета выхватывали из тьмы лишь закручивающиеся на ветру и разбивающиеся в мелкие брызги дождевые струи.

Похоже, у меня оставался весьма ограниченный выбор дальнейших действий.

Во-первых, я мог продолжать лететь в струях дождя и в порывах ветра, сотрясающих машину.

Во-вторых, я мог лететь в абсолютной тьме облаков.

И наконец, в-третьих, можно плюнуть на дождь, облака и темноту и подняться ввысь, к красным небесам. (Я употребил слово «небеса» лишь потому, что оно характеризует пространство, находящееся над нашей головой. В данном случае это пространство по цвету больше походило на преисподнюю. И преисподнюю очень холодную.)