— Пожалуй, нет.

— Все это, — Трсайель обвел вокруг рукой, — не простоит вечно. Когда тюрьму снесут или забросят, мы заберем ребенка и, вероятно, позволим ему переродиться. В таких обстоятельствах это лучшее, что можно сделать.

— А тем временем гуманнее всего оставить его здесь. — Я выбросила из головы мысли о ребенке и повернулась к Аманде Салливан. — Это кандидат номер один.

Трсайель посмотрел на нее, и глаза у него вспыхнули. Он сжал правую руку, будто нащупывал что-то… например, рукоять меча.

— Прекрасный выбор.

— Ты уже все увидел?

— Да, достаточно для того, чтобы понять, что выбор правильный. Для большего надо сосредоточиться. — Он бросил на меня взгляд. — Давай, я сам посмотрю.

— Нет, это моя работа. Приступим.

Замелькали смутные образы, да так быстро, что я видела только размытые цветные пятна. Потом беспорядочное мельтешение сменилось… тьмой. Я ждала, нетерпеливо, как зритель в театре ждет, когда же поднимут занавес.

— Я хочу, чтобы он из-за меня мучился, — раздался голос, — точно так же, как я из-за него.

Эту фразу можно сказать по-разному, эмоции способны придать словам любой оттенок — ярость, бешеную страсть, о которой потом сожалеешь, холодную ненависть. Здесь же слышалось нытье избалованного ребенка, выросшего в избалованного взрослого, так и не понявшего, что никто не обещал ему легкой жизни.

Ответил другой голос, шепот, делавшийся то тише, то громче, убаюкивающий, как лодка на волнах.

— И что ты для этого сделаешь?

— Я… я не знаю, — недовольным тоном требовательного дитяти, — подскажи мне.

— Нет… это ты скажи.

— Я хочу причинить ему боль. Пусть расплатится. — Пауза. — Он меня разлюбил. Он сам так сказал.

— И что тут можно поделать?

— Отобрать у него тех, кого он любит. — В голосе прозвучало самодовольство. Похоже, Аманда обрадовалась собственной сообразительности.

— Кого же?

— Детей.

— Так чего ты ждешь?

Я замерла в ожидании ответа, простого, очевидного. Замерла в напряжении, смешанном с ужасом — как такая мысль вообще могла возникнуть.

— Я боюсь.

— Чего боишься?

— Что меня поймают.

Я зарычала и забилась в путах охватившей меня темноты.

Голоса исчезли, и я оказалась в маленькой комнате. Я напевала, потирая руки. Взглянув на них, я увидела в одной мыло, в другой — мочалку. Раздался плеск и восторженный визг. Я подняла голову, все еще напевая, и увидела трех маленьких детей в ванной.

Я попыталась вырваться из сознания Салливан, отбиваясь и рыча. К счастью, все вокруг потемнело.

Меня окатила волна ненависти. Не моей ненависти к детоубийце, а ее к другому. Я вернулась в разум Аманды Салливан, в другое темное место. Темное и пустое. Никса исчезла.

Сбежала! Сволочь! Она бросила меня, оставила одну. Она обещала, что меня не поймают. Обещала, обещала, обещала!

Мир вокруг меня посветлел, будто туман рассеялся. Бесконечное нытье, ненависть, обвинение всех и вся, жалость к себе продолжали отдаваться в сознании. Передо мной сидел приятный молодой человек в костюме.

— Вы упомянули голос, — проговорил он ровным баритоном. — Расскажите о нем.

— Она мне приказала. Заставила.

Мужчина проницательно посмотрел на Салливан, явно не веря ни одному слову из ее бреда.

— Вы уверены?

— Разумеется. Она мне приказала.

— Но когда вы говорили с полицией, то убеждали всех, что она подстрекала вас. Это не то же самое, что прямой приказ.

— Мои дети мертвы. Мертвы! И я неправильно выразилась, так что можешь засудить меня, сукин сын. Я была не в себе. — Заученный всхлип. — Мой мир… рухнул.

— Вы сами его разрушили.

— Нет! Это она. Она… овладела моей волей. Это была ее идея…

— Вы говорили, что идея принадлежала вам. Вы думали об этом…

— Нет! — Салливан вскочила на ноги, брызжа слюной. — Не думала! Не думала! Это была ее идея! Ее! Только ее!

И снова все вокруг потемнело. Передо мной промелькнуло еще несколько сцен… Предъявление обвинения, слушание дела, где ей отказали в освобождении под залог, неудачная попытка быть признанной невменяемой, два покушения соседок по камере, которые, как и я, мечтали удавить эту тварь. Потом все закончилось.

Трсайель выпустил мою руку.

— Все, — сказал он.

— Никса вернулась обратно.