— Радуйся Мария, благодати…

Молитву заглушил смех. Хлопнула дверь. Женщина закричала. В комнате прозвучал удар, такой звонкий, что я пошатнулась, хотя били не меня. И еще один крик, от которого кровь застыла в жилах. Крик ярости и боли.

Все стихло.

Я огляделась по сторонам, напряженно ожидая новых призрачных звуков, но расслышана только тихое царапанье крысиных коготков.

Я осторожно вышла из камеры. Мальчик ждал за дверью. Я вздрогнула, выругалась. Он погрозил мне пальцем, потом этим же пальцем поманил за собой и рванул с места.

Я помедлила, собралась с духом и двинулась следом.

Мальчик провел меня через еще одну заколоченную дверь в другую комнату, пропахшую затхлостью и гнилью. Там, между штабелями прогнивших деревянных ящиков, он хранил свои сокровища: пригоршню шариков, несколько разноцветных камешков, перышки, голубую жестяную кружку. Еще там был сшитый вручную игрушечный зверек, то ли собака, толи слон.

— Мне кажется, ты что-то потерял, — сказала я, присев на корточки рядом с кучей сокровищ, и вытащила из кармана зеленый шарик. Мальчик восторженно защебетал и обнял меня. Я смутилась от удивления и обняла его в ответ.

— Как тебя зовут? — спросила я.

Он взглянул на меня, улыбнулся и кивнул.

— Ева. Я Ева, — указала я на себя. — А ты…

Малыш просветлел еще на несколько ватт, но снова ответил лишь кивком.

— Я хочу помочь тебе выбраться отсюда. Отвести тебя в красивое место. Хочешь?

Он кивнул, все еще улыбаясь, хотя, подозреваю, предложи я ему прогулку на собаках по Сибири, он бы точно так же улыбнулся и радостно кивнул, совершенно не представляя, о чем я.

— Мы скоро уйдем отсюда, солнышко. Но мне надо кое-что сделать, найти здесь кое-кого. Ты мне не поможешь?

Он отчаянно закивал, видно, на сей раз, понял, о чем речь. Я описала Аманду Салливан, но на лице мальчика отразилось разочарование, и он медленно покачал головой. Он понял идею искать кого-то, но сравнить словесное описание с виденными им людьми было выше его сил.

Я сосредоточилась, представила статью с фотографией Салливан и попыталась материализовать ее. Ничего не произошло. Ну ладно. Здесь моя магия почти бессильна, но в нашем измерении я способна на многое. Пообещав вернуться, я заскочила в призрачный мир, создала фотографию и вернулась в мир живых.

— Вот кого я ищу.

Мальчик тоненько вскрикнул и юркнул за меня, обхватил мне ноги, уткнувшись в них лицом. Я опустилась на колени, и он спрятал лицом у меня на плече. Худое тельце испуганно вздрагивало, и я мысленно отругала себя. Он знал — или чувствовал — что совершила Салливан. Обняв его и гладя по спине, я нашептывала ему слова утешения. Когда он перестал дрожать, я спрятала фотографию в карман.

— Забудь о ней. Лучше пойдем…

Он схватил меня за руку и потянул за собой. На залитом слезами лице читалась решимость. Я не стронулась с места, но он выпустил мою руку и припустил вперед. Я помчалась вдогонку.

Вслед за мальчиком я прошла вдоль ряда подземных камер, вылезла через люк, пересекла верхний тюремный блок, еще несколько комнат, миновала очередной охранный пункт и бронированные двери, и очутилась во втором блоке, поменьше. Все камеры были заняты. Зона особо строгого режима. Малыш подвел меня к последней камере, в которой на кровати лежала Аманда Салливан, читая «Женский домашний журнал».

Я обернулась к мальчику. Он спрятался за стену камеры, чтобы Салливан его не заметила.

— Не бойся, она тебя не тронет. Обещаю.

Он улыбнулся и кивнул. Бросился ко мне и крепко обнял, а потом рванулся прочь и скрылся в конце коридора.

— Нет! — крикнула я, пытаясь догнать его. — Стой…

Меня схватили за руку.

Трсайель.

— Этот мальчик призрак!

— Джордж.

— Ты его знаешь?

— Его мать была заключенной. Он здесь родился и умер пять лет спустя. Оспа.

— Он жил здесь?

— Когда Джордж появился на свет, тюремный врач был дома. Решил не утруждать себя работой. Джордж родился с пуповиной, обмотанной вокруг шеи. Соседка его матери откачала его, но мозг успел пострадать.

— Значит, он был никому не нужен, — прошептала я.

— Ему позволили остаться здесь, с матерью, — кивнул Трсайель.

— Почему он до сих пор здесь? Разве не стоило бы…

— Вытащить его отсюда? Мы пытались, но он все время возвращался сюда, как голубь в родную голубятню.

— Потому что ничего другого он не знает. А здесь ему хорошо. — Я припомнила, как мальчик изображал, будто открывает двери. — Он не понимает, что умер.

— И ты думаешь, что ему надо открыть глаза? Я медленно покачала головой.