Иверсен не унимался:

— Я своими ушами слышал, как он приказал заплатить!

— Дело есть дело! — изрёк Август. После чего с превеликой охотой принялся наставлять всех троих, желая залучить их в свои сети, и наставлять таким тоном, словно он старый друг их семей. Август не возносился в небеса, нет, он обрёл твердую почву под ногами, он был начеку и преподносил им одну выдумку за другой, сообщал им цифры и расчёты — чудеса дрессировки, перлы бесстыдного обмана, — но при всём при том оставался искренним в своих замыслах. Да, да, он оставался искренним, ибо верил в свою высокую миссию, ибо лгал от чистого сердца — и для их же пользы. Он сидел на своём стуле, хворый, изолгавшийся, — символ времени и прогресса.

— Фабрика вот-вот начнёт работать, — говорил он. — У пароходной пристани лежат мешки с оплаченным цементом, осталось только привезти их сюда. Участок под застройку не будет ничего стоить, мы возьмём его поближе к морю, чтобы он спускался по крутому берегу и заходил на глубоководье, тогда суда смогут приставать прямо к фабрике. Как только мы выведем стены, к нам пришлют машины точно по заказу. Я не считаю себя профаном в этом деле, мне уже доводилось строить и фабрики, и мельницы, а Эдеварт, вот он, сидит с нами, строил в Америке даже церкви и корабельные причалы.

Эдеварт поднимается с места, тяжёло шагая, уходит в свою комнату и начинает смотреть в окно. Спина у него сгорбилась, но, когда он поднимает голову, ему удаётся поглядеть через верхние стёкла, такой он вырос высокий, Эдеварт, старший брат.

А остальные продолжают свой разговор. Август уже сроднился с идеей строительства фабрики: первый, кто приобретёт акции, станет и первым, кому выдадут льготные акции. Первичный взнос не так уж и страшен: сначала десять процентов, а остальное — по мере надобности. Всё подсчитано до последнего: фабрика будет перерабатывать сельдь и давать шесть и девять десятых процентов дохода.

— Шесть и девять десятых?! — восклицает Иверсен.

— Ну, это если будет сельдь, — говорит Габриэльсен. — Чего-то она не заглядывает к нам в бухту.

Август с улыбкой:

— Не заглядывает? Да есть же в море сельдь, вы только поглядите на Фуглё. Я прямо так и сказал ребятам: выходите в море и ставьте загородь, хоть большую, хоть малую. Так они и сделали.

Людер Мильде:

— Если дело обстоит, как ты говоришь, тогда акций должно быть на несколько тысяч, а у меня, между прочим, нет денег и на первый взнос. А у тебя как, Иверсен?

— Да так же, — только и говорит Иверсен.

Впрочем, Август знает выход из положения; он хочет подсобить им с первым взносом, делая вид будто они оказывают ему услугу. Дело в том, что эта фабрика давно уже занимала его мысли и он стремился как можно быстрей приступить к её строительству. Не могли бы двое из них сходить морем до пристани и привезти сюда цемент? Один — на яхте, другой — на своей большой шхуне, чтоб сразу забрать весь груз? За это каждый из них получит ещё по сто крон.

Ловушка немедля захлопнулась. Ведь в конце-то концов это всего лишь небольшая ходка, из-за неё они ничего не прозевают, а заработать заработают. Удивительный человек этот Август, вот сумел же он и здесь найти выход.

И тут Август нанёс завершающий удар.

Он бы и не торопился и не посылал бы их так спешно, когда бы вся полленская община и нурланнская управа не ждали с великим нетерпением, когда поступят в продажу акции. И если эти крупные заказчики опередят остальных, то о бесплатных акциях для простых людей можно будет забыть. А это немало значит.

Какие такие бесплатные акции?

— Акции, которые человек получает в подарок, просто личный подарок, вот и подумайте об этом.

После таких слов они и поставили свои подписи, все трое поставили. Да и как же иначе? Получилось так, что они пришли требовать возмещения расходов, а в результате сами же остались должны крупную сумму. Двое были с Вестеролена, имели там по небольшой усадьбе каждый, а при ней по четыре коровы и лошади. Третий же, Габриэльсен, был из торгового сословия и подписался как новосёл Поллена. У него был роскошный дом и кошельковый невод, но, в отличие от главы банка Роландсена, он ничего не задолжал банку. Зато он был должен в лавке у Поулине — и немало. Перед тем как уйти, он сказал с беззаботной улыбкой:

— Я, собственно говоря, пришёл, чтобы расплатиться с Поулине, а теперь мои денежки тю-тю.

— Ну, там, где вы их взяли, ещё немало осталось, — сказал Август и тем весьма ему польстил.

Наконец-то Август смог облегчённо вздохнуть. Не то чтобы он сделал такое уж великое дело, но фабрике это принесло дополнительные шесть тысяч, и он был вполне доволен собой.

— Большой помощи от тебя не было, — сказал он Эдеварту, когда они остались вдвоём. — Ты даже кивать не кивал. Или может, всё-таки кивал?

Эдеварт не отвечает.

— Я уж чувствую, что-то не по тебе, в глубине души ты, верно, сердишься. Может, потому, что речи мои недостаточно правдивы для такого богобоязненного господина и отца семейства, как ты! Между прочим, я буду очень рад, если ты мне ответишь.

Эдеварт молчит.

Возможно, Август ждал слов признательности, ждал похвалы, но никто не пожелал разделить его радость, и потому он пришёл в ярость:

— Может, объяснишь мне, что я сделал не так? Разве я не должен был всё растолковать, чтобы убедить их? Ты, верно, думаешь, я не верил во всё то, что говорил им? Нет, уж этого греха я на душу не взял. Господь глядит мне в сердце и видит, что я не так уж очерствел. Ладно, как бы то ни было, теперь у нас есть деньги, чтобы построить фабрику.