— Ха-ха-ха! — хохочет Август. — В жизни не слышал ничего более забавного. По-твоему, лучше платить из акционерного капитала, лишь бы ничего не потерять?

— Да, — кивает Поулине.

— Вот оно что! — устало говорит Август. — Раз так, оплати счёт моими акциями.

— Тогда у тебя ничего не останется, — говорит Поулине, вроде как с глубоким сочувствием.

Август, ошарашенно:

— Ты, случайно, не обсчиталась?

— Вот уж не думаю. Впрочем, можешь прийти сам и всё пересчитать.

— Если память мне не изменяет, у меня пятьдесят акций, не так ли? — спрашивает он.

Поулине:

— Даже больше, у тебя их шестьдесят. Пятьдесят, которые сначала числились за Эдевартом, и десять твоих собственных.

— Точно, я совсем забыл про свои десять. Видишь, дорогая Поулине, оно и получается шесть тысяч крон. Неужто я истратил так много за такой короткий срок?

— Похоже на то, — отвечает Поулине. — Ты, верно, и сам помнишь, как швырял деньги направо и налево? Я знаю по меньшей мере трёх человек, которым ты помог обзавестись домом. А может, их было и больше.

— Наглая ложь! — взрывается Август.

— А Родерик? А Николаи? А человек из Флатена, уж и не ведаю, как его зовут.

— Есть о чём говорить, — откликается Август. — Какие-то жалкие несколько сотен. Да там и тысячи не наберётся!

Поулине продолжает:

— А сколько ты потратил, когда ездил на юг?

Август, смеясь:

— Ещё что?

— А ещё ты покупаешь быков.

— Быков? Нет, тебя и впрямь занесло. Один-единственный бык, — говорит Август пренебрежительно. — Вот поглядела бы ты на сотни тысяч быков и коров, которые были у меня в стране под названием Перу! А однажды мне довелось пасти аж два миллиона быков. Было это в Австралии. Там я не делал ни единого шага пешком, а знай себе разъезжал верхом по всяким делам, в моём распоряжении были десяток лошадей, седла в серебре...

— Молчал бы ты лучше, — говорит Поулине.

— Молчать? А ты приходишь ко мне и заводишь разговор про одного-единственного быка!

— Ну конечно, для тебя это пустяк! — ехидно соглашается она. — Но тут уж всё одно к одному! А кроме того, есть ещё такое, что хуже всех бед, вместе взятых. Ты знаешь, про что я говорю?

— Нет, — весело отвечает Август, — но мне сдаётся, что я купил в твоей лавке слишком много коринки.

Поулине, вполне серьёзно:

— Нет, просто ты поручился за слишком много ненадёжных займов.

Август задумывается. Хмурит брови и задумывается.

— Н-да, — говорит он, — вполне возможно, об этом я как-то и не подумал. Мне что, надо за них платить?

— А ты сам как считаешь? Ведь ты же отвечаешь за них.

Август задумывается ещё глубже, мрачнеет, потом лицо его снова оживляется, и он говорит:

— Да плевать я хотел на эту ответственность!

— Смотри, как бы потом плакать не пришлось! — отвечает Поулине.

— Я — и плакать? Ну уж ты скажешь!

По мере того как Август шёл на поправку, его всё трудней было удержать в постели, неуёмная жажда деятельности не давала ему покоя; он требовал, чтоб ему позволили одеться и сесть, хотя стены у него в комнате были щелястые и от дверей, как и от стен, тянуло сквозняком. Таким манером он подцепил насморк и нещадно чертыхался по поводу очередной болезни, не переставая, однако, строить всё новые и новые планы. Организацию аптеки и ярмарки в Поллене он отодвинул на более позднее время, а вот фабрикой готов был заняться хоть сейчас. И Август пожелал узнать, что думают об этом Эдеварт и Поулине.

Ну, Эдеварт не возражал против фабрики, но цемент лежал тем временем у пароходной пристани, и как прикажете доставить его на место без самой большой шхуны в Поллене, той, что ушла с неводом?

Для Августа это было плёвое дело — он решил незамедлительно отозвать шхуну от берегов острова Сенья.

Поулине фыркнула:

— Много о себе думаешь, Август. Неужели ты решил, что шхуну можно гонять туда и сюда? Ты бы хоть команду спросил.

— Нечего и спрашивать, — отвечал Август, — когда они вышли в море с моим неводом.

— А разве они не откупили его у тебя давным-давно?

— Откупить-то откупили, но до сих пор не выложили за него ни единого эре.

— Разве что так... — сказала Поулине, сдаваясь. И впрямь дьявольски трудно переговорить этого человека, этого сумасброда, он всегда сумеет выкрутиться. У неё есть, конечно, старший брат, но он только стоит рядом да слушает, как Август расправляется с ней, и Йоаким в отъезде, а в одиночку с этим хвастуном ей не сладить. А что, если привлечь на свою сторону Ездру? О, Ездра был сильный мужик, он мог верёвки вить из этого хвастуна, Поулине прямо видела, как он это сделает.

Желая выиграть время, она сказала:

— Что ни говори, но фабрика должна подождать, пока ты не встанешь окончательно на ноги.

— Встану, встану — сказал он, — но до того, как мы начнём стройку, мне надо ещё много чего провернуть. Ты, Эдеварт, возьми за бока Теодора, чтобы он отнёс две телеграммы: первая — чтобы шхуна с неводом немедля вернулась, а вторая — чтобы заказать стройматериалы. — Он огляделся по сторонам с победоносным видом: — Ты всё ещё сомневаешься, Поулине, что я знаю своё дело?