Фотографии дочери растрогали Николь. К глазам прихлынули слезы, потекли по щекам. Дрожащими руками она держала два фотоснимка Женевьевы и ее мужа Луи Гастона. «О Женевьева, — молча рыдала она. — Как мне не хватало тебя. Как хотелось бы мне обнять тебя хотя бы разок».

Ричард перегнулся через плечо Николь, чтобы разглядеть фотографию, успокаивая ее прикосновением рук.

— Действительно, похожа на принца, — заметил он, — но больше все-таки на мать.

— Женевьева была со мной крайне любезна, — добавил Кэндзи, — чему можно только удивляться, учитывая всю шумиху, поднятую вокруг нее прессой в 2238 году. Она с большим терпением отвечала на мои вопросы. Я намеревался сделать ее одним из главных персонажей моей книги, но издатель отговорил меня от всей идеи.

— А многие ли из экипажа «Ньютона» еще живы? — поинтересовался Ричард, поддерживая беседу, пока Николь не отводила глаз от снимков.

— Только Сабатини, Табори и Яманака, — ответил Кэндзи. — У доктора Брауна случился сильный удар, через шесть месяцев он умер при каких-то сомнительных обстоятельствах. По-моему, это было в 2208 году. Адмирал Хейльман умер от рака примерно в 2214 году. Ирина Тургенева претерпела полный душевный надлом — синдром «возвращения на Землю», обнаруженный космонавтами еще в XXI веке, и покончила жизнь самоубийством в 2211 году.

Николь все еще старалась справиться с чувствами.

— Только три дня назад, — обратилась она к обоим Ватанабэ, — я сказала Ричарду и детям о том, что Генри является отцом Женевьевы. На Земле об этом знал только мой отец. Быть может, Генри подозревал это, но не был уверен. И когда вы заговорили о Женевьеве, я как-то поняла, что сама должна была обо всем рассказать своей семье. Я…

Голос Николь умолк, в глазах вновь появились слезы, она вытерла глаза переданным ей Наи платком.

— Простите. Я никогда не бываю такой. Просто эти снимки потрясли меня, напомнили о столь многом…

— Когда мы втроем жили на Раме, а потом в Узле, — проговорил Ричард, — Николь можно было считать примером уравновешенности. Она была, как скала, что бы с нами ни происходило, насколько бы невероятными ни являлись события. Дети, Майкл О'Тул и я — все полагались на нее. И я не видел ее…

— Довольно, — воскликнула Николь, откладывая фотографии. — Давайте перейдем к другим вопросам. Мне бы хотелось поговорить о космонавтах «Ньютона», в особенности о Франческе Сабатини. Ну как, получила она то, чего добивалась? Несравненное богатство и славу?

— В изрядном количестве, — ответил Кэндзи. — Во время пика ее популярности, в первом десятилетии века, меня еще не было на свете, но она и до сих пор пользуется чрезвычайной известностью. В частности, выступала по телевидению о значении возобновления колоний на Марсе.

Николь подалась вперед.

— Я не стала говорить за обедом о том, в чем абсолютно уверена: Франческа и Браун отравили Борзова, спровоцировав симптомы аппендицита. И, без сомнении, она вполне преднамеренно оставила меня на дне ямы в Нью-Йорке. У этой женщины, безусловно, не было никакого понятия о морали.

Кэндзи помолчал несколько секунд.

— Тогда в 2208 году уже перед смертью к доктору Брауну лишь изредка возвращалось сознание, и в один из этих светлых моментов он дал совершенно фантастическое интервью репортеру какого-то журнала, в котором признался, что отчасти несет ответственность за гибель Борзова, и обвинил Франческу в вашем исчезновении. Синьора Сабатини объявила рассказ Брауна баснями, порожденными умственным расстройством. Подала в суд на журнал, потребовав с него сто миллионов марок, но все уладили без судебного разбирательства. Журнал принес извинения и уволил репортера.

— Франческа побеждает всегда, — заметила Николь.

— Три года назад я едва не вдохнул новую жизнь во всю эту историю, — продолжил Кэндзи. — Когда подготавливал книгу. Прошло уже более двадцати пяти лет, все сведения об экспедиции «Ньютон» оказались открытыми, и желающий мог получить к ним доступ. Я обнаружил содержимое вашего персонального компьютера, в том числе и кубик с данными, который вы получили от Генри, — все это было разбросано среди телеметрии. И уверился, что заявление доктора Брауна хотя бы отчасти было истинным.

— И что же случилось потом?

— Я отправился в Сорренто, чтобы проинтервьюировать Франческу в ее собственном дворце. Ну а вскоре я вообще забросил книгу…

Кэндзи помедлил. «Говорить или не надо? — подумал он, поглядев на любящую жену. — Нет, сказал он себе. Сейчас не время да и не место».

— Прости меня, Ричард.

Он уже засыпал, когда расслышал негромкий голос жены.

— Хм, — проговорил он. — Ты что-то говорила, дорогая?

— Прости меня, — повторила Николь. Она подвинулась к нему и нащупала под одеялом протянутую ладонь. — Мне следовало бы давным-давно рассказать тебе о Генри. Ты все еще сердишься?