Он приподнялся и бросился вперед из лежачего положения. Ухватился за ее лодыжку и подтянулся. Пополз за ней, пока они не оказались рядом.

— То, что ты нашла меня, — сказал он, — на берегу, это не было случайностью. Я — часть какого-то большого плана, тебе от меня что-то надо.

Он сжал ее челюсть. Его пальцы нажимали на нервные узлы за челюстными мышцами.

— Моя главная психологическая травма, — сказал он, — состоит в том, что я не могу положиться на женщин. Женщинам всегда надо еще чего-нибудь, кроме любви. Или твоего тела. Или твоей славы. Или денег.

Она высвободила голову.

— Я рада, что мне не надо этого больше скрывать, — сказала она. — Что все дело в твоем теле.

Он снова стиснул ее челюсть.

— Тут что-то еще не так, — продолжал он. — Ты зашла слишком далеко. Сыграла представление, которое тянулось целых три месяца. Расскажи мне, в чем дело.

Он сжал руки.

— Ты все уничтожил, — сказала она.

И тут она ударила его головой.

Вот на это он совсем не рассчитывал. Она попала в самую точку. Не в нос — от этого кровь течет ручьем. И не слишком высоко — туда, где толстая черепная кость. А прямо над переносицей.

Он отключился. Всего на несколько минут, но когда он снова обрел способность слышать и видеть, ее уже не было. Вокруг него были люди, но близко к нему никто не подходил. Приличные граждане, прогуливающие своих собак, злобно косились на него. Он слышал их мысли: они думали, что вот валяется очередной наркоман, насобирал псилоцибиновых грибов на зеленых лужайках и вот, пожалуйста, вырубился.

Ему еще раз придется отрегулировать представление о самом себе. Он ведь всегда представлял, что когда-нибудь обязательно проедет по парку Дюрехавен в карете с принцессой.

Возвращаясь домой, он вел машину одной рукой. Подъехав к вагончику, он некоторое время сидел за рулем не двигаясь. Природа играла последнюю часть «Kunst der Fuge». Из чего он заключил, что больше ее не увидит.

Он помнил номер телефона Государственной больницы. Ему хотелось попрощаться. Он позвонил. Трубку снял сам Максимилиан.

— Это я, — сказал Каспер, — я звоню из аэропорта.

— Значит, мы оба собираемся в дальний путь, — ответил Максимилиан.

Некоторое время они молчали.

— Ты помнишь, — спросил Каспер, — как было в моем детстве? Когда мы обедали после утренних репетиций. Всегда в гости приходили дети, и нас, детей, никто не заставлял сидеть за столом, мы прибегали и убегали. Брали с собой еду. Нам не мешали играть. И во время репетиций вы никогда не давили на нас — ни ты, ни мама. Никогда. Я так и не сказал за это спасибо.

Он пытался найти нужное слово, оно нашлось. Оно было старым, outdated, но тем не менее очень верным.

— Уважение, — сказал он. — Всегда присутствовало какое-то уважение. Даже когда вы воевали друг с другом. Даже когда я был совсем маленьким.

Когда Максимилиан снова заговорил, голос его был хриплым, словно у него была жуткая ангина.

— Мы старались. Но, как правило — как правило, недостаточно. Мне больше запомнились ночи. Когда мы уже сняли грим. Когда мы ели. На улице перед вагончиком. И твоя мать уже испекла хлеб. Помнишь?

— Можно было обжечься о корочку.

— В какие-то из этих ночей мы были совершенно счастливы.

Они помолчали — теперь уже в последний раз.

— Когда самолет будет взлетать, — спросил Максимилиан, — о чем ты будешь думать?

— О вас, — ответил Каспер. — О Стине. О той маленькой ученице, которую я искал. Я не нашел ее. А ты о чем?

— О твоей матери. И о тебе. О Вивиан. А потом я представлю, что стою перед выходом на арену. Прямо перед тем, как открывается занавес, когда у тебя все готово к выступлению. Билеты проданы. И тем не менее никто не знает, как все пойдет.

— Никто из нас не должен первым повесить трубку, — сказал Каспер. — Положим трубки одновременно. Правильный выбор времени — это всегда было важно и для тебя, и для меня. Я сосчитаю до трех. И положим трубки.

Он услышал, что за его спиной открывается дверь. За ним пришли. Не оборачиваясь, он медленно и четко сосчитал до трех. Они с отцом синхронно повесили трубки.

Это был Кассандр, за его спиной стояли две женщины. Белые и милосердные, словно «светящиеся существа» Элизабет Кублер-Росс. [61] Но более привлекательные. Имеющие гораздо более определенную половую принадлежность, чем ангелы.

Они склонились над ним. Взяли у него из рук скрипку. Измерили пульс. Закатали ему рукав. Закрепили на руке манжету прибора. Он почувствовал холод стетоскопа на груди.