упомянутые тобой военные ордена и эмблемы расплавилисъ, почернели от пламени, превратились а кусочки искореженного металла. То, что можно восстановить, я отправил чужестранцу Ракоци Сен-Франциску. Он уверил меня, что отреставрирует их, и на это можно надеяться, ибо три поврежденные алебастровые урны, посланные ему ранее, уже пришли в практически первозданное состояние.

Дополнительные скамейки, установленные в Большом цирке для игр Корнелия Юста Силия, обрушились. Было бы разумно восстановить их, ибо толпа желающих полюбоваться на состязания была этим летом весьма велика. Люди сидели даже в проходах, и нет основания думать, что в будущем число их уменьшится, подумай о том. Гигантские британские лоси, не убитые во время охоты, погибли в огне. Мне жаль этих великолепных животных. Силий успел показать их, но не успел ими распорядиться. За него это сделал пожар.

С твоего разрешения я приказал моим людям извлекать из развалин любой каменный материал, могущий пригодиться в дальнейшем. Пусть твои архитекторы отберут что им надо, остальное я пущу на ремонт цирка. Если пожелаешь ускорить работы, могу указать на две группы, отменных каменщиков. Одной владеет сенатор Марцелл Сикст Тредис, другой– твой генерал Гней Домиций Корбулон 1 . Разумеется, ни сенатор, ни генерал не откажутся одолжить их тебе.

Иудейские заключенные для такой работы, совсем непригодны. Они не разбираются в мраморе.

Отправь их в другое место, о император, а сюда направь греков, иначе понесешь большие потери. Мрамор требует нежного обращения, это самый ценный строительный материал.

Некоторые особняки горожан, считающиеся погибшими, я смог бы восстановить, при условии что в это дело будут вложены деньги. Я уже уведомил о том их владельцев и теперь ожидаю ответа. Стройка пойдет быстрее, если этим людям поможет городская казна.

Для меня великая честь обращаться к тебе, о мой император!

Отпущенный тобой на свободу, я сделался еще большим твоим рабом. Вокруг тебя так много людей, отмеченных и знатностью, и талантами, но ты выбрал меня, и не ошибся.

До последнего вздоха преданный тебе и в большом и в малом

твой вечный раби родосский каменщик Мнастидос.

(писано рукой Евгения, писца из храма Меркурия)».

Вонь под трибунами стояла невыносимая – казалось, ее можно резать ножом. Шум цирка заглушался толстой каменной кладкой, и непонятно было, кто громче ревет – возбужденная публика или разъяренные звери. Настенные факелы чадили и красноватыми отсветами озаряли углы помещения, заваленные всяческим хламом.

Некред, владелец циркового зверинца, стоял в центре каморки возле дородного палача-далматинца.

Он деловито ощупывал ремни, охватывавшие запястья молодой девушки и привязанные к свисавшему с потолка кольцу.

– Тут все вроде бы хорошо, но подтяни ее выше.

Палач повиновался, едва увернувшись от удара коленом в пах.

– Боги оберегают меня от армян,- проворчал он, наклоняясь чтобы связать жертве лодыжки.

– Отпусти меня, негодяй! – Девушка задыхалась от гнева.- Ты не имеешь права так обходиться со мной! У меня есть хозяин! – Она таки пнула палача под ребро прежде, чем он опутал ей ноги.

– Ты не повиновалась,- важно молвил Некред.- Пренебрегла приказом.

Глаза девушки побелели.

– Я восемь лет дрессирую своих лошадей. И ни за что не отправлю их на арену со львами.- Черные короткие волосы заметались. Девушка не оставляла попыток вырваться, она была очень сильна Но главное – в ней не было страха.

Некред досадливо хмыкнул.

– Ты исполнишь то, что тебе прикажут, рабыня.- Он подал знак ожидавшему палачу.- Двенадцать плетей.

Палач подошел к низкому столику. Он сдвинул в сторону всевозможные колотушки, крючья, ножи и скребки, обратившись к хлыстам. На этот раз ему приглянулась длинная плеть с проволокой, вплетенной в кожаные косички. Далматинец пару раз взмахнул ей, разогревая руку. Зловещий посвист пыточного орудия на миг заглушил крики беснующейся толпы. Удовлетворенно кивнув, палач приступил к работе.

Плеть свистнула, девушка подавила в себе крик. Плечи ее обожгло острой болью. Она задержала дыхание, готовясь ко второму удару. «Главное, соберись и не бойся»,- так говорил отец, обучая дочку искусству спрыгивать со скачущих лошадей. Но тут творилось другое. Второй удар пришелся поверх первого, и девушка задохнулась от волны тошнотворной слабости, заставившей обмякнуть ее напряженное тело. Спине сделалось горячо – это хлынула кровь; она окрасила ржавыми пятнами ткань короткой туники. «Боги, еще десять ударов!» – мелькнуло у нее в голове.