Дверцы открылись.

Между тем по лестнице навстречу уже сбегал Тарун. В левой руке он держал автомат, правую поднял приветственным жестом.

Тарун и Амин встретились между машиной и лестницей.

Закусив губу, Тараки наблюдал, как подобострастно кланяется его адъютант, пожимая руку Амину, как весело и искренне улыбается. Амин протянул руку, с улыбкой похлопал его по плечу. Тарун сделал приглашающий жест и двинулся к лестнице. Амин последовал за ним. Вазир и охранник шагали последними.

Рузаев откашлялся.

– Леонид Ильич просил подтвердить свою симпатию к вам. Он считает вас не только партнером и союзником СССР, но и своим личным другом. Однако в сложившейся ситуации…

Неожиданно Тараки, бросив какую-то фразу, быстро направился к двери в смежную комнату.

Посол осекся и посмотрел на резидента. Тот пожал плечами.

– Извините, я отлучусь на минуту, – перевел Рахматуллаев.

Плотно прикрыв за собой дверь, Тараки помедлил, как будто предоставив себе еще несколько секунд, чтобы изменить решение, потом решительно прошел к письменному столу и взял трубку.

Набрал трехзначный номер.

– Касым? – негромко сказал он. – Касым, я все понял. Тарун – предатель! Он на стороне Амина. Советские сказали, что вчера Амин отдал приказ сбить мой самолет. От них обоих нужно немедленно избавляться. Давай прямо сейчас… Да, здесь! Другого шанса не будет!.. Действуй!

Он положил трубку и замер, опустив голову. Затем потер лицо ладонями, будто отгоняя страшный сон. И, сложив их вместе, сделал жест мусульманского омовения – аминь.

Неспешно вернулся в комнату, сел, скованно улыбаясь.

– Извините, дела, – перевел Рахматуллаев. – На чем мы остановились?

Но Тараки уже опять вскочил.

Он снова смотрел в окно. Повернулся, нервно разминая пальцы. На лице были отчетливо написаны два чувства – страх и надежда.

Он заговорил… но и без перевода было понятно, что Тараки говорит что-то совсем случайное, необязательное…

Все вздрогнули, когда внизу загремели выстрелы.

Тараки схватился рукой за подоконник и широко отдернул штору.

Резидент тоже вскочил и быстро прошагал к окну.

Закинув руку своего адъютанта себе на шею, Амин тащил его к джипу.

Озираясь и тяжело дыша, привалил тело, кое-как открыл дверь. Затолкнул Вазира на переднее сиденье. Захлопнул. Обежал джип. Вскочил за руль. Двигатель шумно завелся. Джип с визгом сдал задом, сорвался с места и уехал, скрывшись за деревьями парка.

Тараки повернулся от окна и по-стариковски прошаркал к своему стулу.

Он сел, уставившись в стол, и что-то невнятно пробормотал.

Резидент посмотрел на посла.

Посол сделал такое движение шеей, будто ему стал жать воротник.

– Это конец, – перевел Рахматуллаев.

Неожиданно начавшаяся внизу стрельба так же неожиданно стихла.

Выхватив пистолеты, охранники стояли по бокам от золоченых дверей. Когда они начали открываться, Плетнев сбежал вниз, любую секунду ожидая нападения.

Рузаев и Мосяков поспешно вышли из комнаты и двинулись к лестнице. Голубков замыкал движение группы.

Плетнев первым вышел на крыльцо, огляделся.

Внизу на ступенях, подплыв кровью, лежали двое убитых.

Можно было следовать к машинам.

Посол, морщась и прижимаясь к стенке, осторожно переступил тела.

Мосяков, переступая, задел один из трупов ногой, но, кажется, не обратил на это внимания.

Повар Шерстнев выключил газ под кастрюлей, снял крышку и с удовольствием повел носом. Душистый пар, в котором запах корицы и кардамона мешался с десятком иных пряностей, волнующим облаком слоился под высоким потолком. Холодные бока разнокалиберной утвари, сверкавшей на стальных стеллажах в практически бестеневом, как в операционной, свете многочисленных люминесцентных ламп, слегка запотели.

– Да уж, горе только рака красит, – ритуально пробормотал Шерстнев, откинул сварившихся членистоногих на дуршлаг, обдал холодной водой, отставил и, пока с них стекали последние капли, заглянул в другую кастрюлю.

В этой томился на малом огне крутой рыбный навар. Час назад Шерстнев опустил в кипяток штук восемь живых черноморских бычков в марлевом конверте – чтобы плебейская их плоть, развариваясь, не засоряла продукт. Но зря все-таки говорят, что, дескать, дешевая рыбка – поганая юшка. Оно, конечно, бычок – рыба простая, черномясая (хотя, между прочим, не такая уж и дешевая – накладные расходы велики, коли под присмотром соответствующих служб везти живьем аж из самой Феодосии), но вкус дает острый, запоминающийся… Переместив отрухлявевших бычков в бак с отбросами, ловко обезглавил трех скользких стерлядей – эти тоже еще и безголовыми подрыгивались, – быстро выдрал алые жабры, головы бросил в кастрюлю, а рыбин, порубив на куски, обернул полотенцем для просушки. Полотенца стопой лежали на краю стола, и Шерстнев то и дело брал свежее, а использованные бросал в плетеный короб справа от плиты.