Но кто знает…

Тем временем любитель запивать пиво чаем ободрал до хребта огромную копченую рыбину и сидел расслабленно, отрыгивая «Гиннессом», – ждал пирожков с капустой.

Саня решил, что пора на всякий случай отваливать.

Но только он поднял было руку – подозвать официантку для расчета, как у него свело живот. То ли медвежатина в пельменях несвежая попалась, то ли все-таки давний страх перед разоблачением дал о себе знать.

Оставив на столе пятисотку, чтобы не подумали, будто он убегает, не расплатившись, петербургский бизнесмен стремглав бросился в сортир.

Минут через пятнадцать он вышел из заведения, обозначенного на схеме аэровокзала буквами WC, облегченным и просветленным.

Даже память вернулась. Он вспомнил, что свой кейс с причиндалами командировочного он забыл – в который уже раз – рядом с ресторанным столиком. И пришлось Сане снова, но уже нехотя, войти в стеклянную дверь под полукруглой неоновой надписью.

То, что Саня увидел в кабаке, сильно его удивило.

Бандит валялся на полу посреди зала и хрипел, держась руками за горло. Узнать его можно было теперь только по штанам да куртке, поскольку морду ему разнесло до ширины плеч. И на этом раздутом мясе утонувший в щеках нос уже только угадывался, а место, где когда-то были глаза, отмечали узенькие щелочки.

Над потерпевшим хлопотал персонал ресторана. Кто-то орал, чтобы вызвали «скорую». Один из бандюков за дальним столиком матерился в мобилу. кто-то уже помчался в аэропортовский медпункт за подмогой.

Однако суета, которая поднялась вокруг распухшего страдальца, была Сане только на руку, потому что теперь он мог спокойненько забрать дипломат и свалить от греха подальше.

Его столик был уже убран, а пятисотка испарилась.

Дипломат лежал на боку между столиками. Подхватив его, петербургский бизнесмен резво покинул ресторан и направился к стоянке такси.

Всю ночь лил дождь. Среди черных, рваных, беспокойных облаков мелькали вспышки, будто небесный Афанасий палил из своей берданы по летучим белкам. И чуть погодя доносился раскатистый гул выстрелов. Мерный стук дождевых капель по жестяному подоконнику навевал глубокий, несущий отдохновение сон. Даже воздух в спальне стал заметно влажнее и свежее – дышалось легче.

А разбудил меня утром солнечный зайчик, прошмыгнувший в щелку между плотными занавесками и тычущийся мне в глаз своим ярким и теплым носом. Я лежал, зажмурившись, потому что знал – стоит мне только разомкнуть веки, как пронырливый солнечный зверек проберется внутрь моей черепной коробки, устроит там веселый тарарам, и я уже не смогу больше нежиться в постели.

Но и не открывая своего единственного глаза, я понял, что спать мне уже не придется.

И я принялся размышлять…

Не зря, наверное, наши предки обожествляли природу.

Я, циник до мозга костей, повидавший на своем веку столько, что хватило бы с лихвой на десяток нормальных человеческих жизней, не мог не признать, что природные метаморфозы непостижимым, мистическим образом воздействовали на меня.

Вот, например, вчера к ночи началась гроза, и в голову полезли тревожные мысли. Заснуть не удавалось, и я размышлял о смысле жизни – так ли живу, зачем живу. А теперь вот проснулся – выспавшийся, отдохнувший, – и светит солнце, и птицы поют. И радостно. И хочется просто, не заморачиваясь ничем, вдыхать этот свежий утренний воздух и жить…

Я ощущал свое единство с природой. Мы с ней понимали друг друга.

Но вот мои взаимоотношения с Богом…

Возможно, это издержки моей первой профессии. Мне неоднократно доводилось вытаскивать людей с того света. А потом судьба обернулась так, что по моей милости множество людей отправилось на тот свет. И за все это время ни разу никак не проявилось высшее одобрение или высшее осуждение.

Возможно, что и твердь земную, и звезды, и всех тварей сущих кто-то создал. Не может что-либо возникнуть из ничего, само по себе, как не появляются, к примеру, из ниоткуда глиняные горшки.

Горшечник за жизнь свою лепит тысячи таких горшков. Иногда ему удаются шедевры, иногда выходит халтура. Но ему абсолютно безразлична дальнейшая судьба своих творений. И как бы горшок ни страдал, обгорая в печи или разлетаясь на мелкие черепки, выпав из рук растяпы, как бы ни завидовал тому счастливчику, который попал в музей или просто на полку в серванте, никогда его мольбу не услышит горшечник – и не изменит его судьбы.

Некогда ему, очередные изделия клепает…

А сказки про Доброго Папу, который простит всех – это сказки и есть. Никто не станет нас прощать, равно как и осуждать, кроме нас самих. Нравственность и мораль, муки совести, добро и зло – это все человеческие понятия. Не божественные. И я не верю тем, кто говорит о царствии небесном и прощении божьем. Проповеди во всех церквях мира – для умственно отсталых.

«Царство мое не от мира сего» – каково!

Эти слова того, кого полпланеты почитает за главного господина, ничему не научили его приверженцев. Чтобы приблизиться к горшечнику, надо перестать быть горшком.

Перестать быть человеком.

А я – человек, и я люблю этот мир.

В нем нет совершенства для отдельно взятого горшка, но он сам по себе совершенен.

В нем есть ночные грозы и утренняя свежесть. Есть теплое яркое солнце, есть уютный дом, есть друзья. И, несмотря на то что враги тоже никуда не делись, надо жить. Любить друзей и ненавидеть врагов. Осуждать самого себя, но и прощать самого себя. И быть самим собой.