Шрифт:
Но вот что касалось обычного мяса…
Добираясь на завод, студенты каждое утро проезжали на грохочущем трамвае мимо пельменной. И каждое утро на двери ее висел огромный амбарный замок. А однажды его не оказалось. Оголодавшие студенты высыпали из трамвая и бросились наперегонки туда, откуда доносились знакомые, но изрядно подзабытые запахи.
Саня заказал двойную порцию дымящихся пельменей, выждал над ними полминуты, медитируя и предвкушая наслаждение, и потом целиком забросил в рот крупный горячий пельмень. И тут же взвыл от боли. В небо воткнулась острая рыбья кость.
На его трехэтажный мат откликнулась старушкауборщица, развозящая шваброй грязь по полу:
– Э-э-э, милай! Спасибо скажи, что рыбу завязли. Пяльмешков вот наляпили…
Тогда, приземлившись в Томске после вынужденной месячной голодовки, Щербакову хотелось расцеловать асфальт в аэропорту, а первое, что он сделал – завалился в здешний ресторан и проглотил три порции пельменей с медвежатиной.
Может, и теперь?
После Питера, конечно, пельменями Саню не удивишь, но все равно есть что-то надо…
И бизнесмен средней руки из Санкт-Петербурга Александр Васильевич Щербаков решительным шагом направился к дверям, над которыми полукругом светилась неоновая надпись «РЕСТОРАН». Прошел метра три, остановился и, стукнув себя ладонью по лбу, вернулся за оставленным прямо посреди зала «дипломатом». Ничего в нем особенного не было, конечно: туалетные принадлежности, смена белья…
Подхватив дипломат, Саня развернулся на пятке и снова устремился к вожделенной двери ресторана.
Вертяков-младший рвал и метал.
С таким трудом погашенный осенью скандал неожиданно стал разгораться с новой силой. От московской комиссии по поводу бойни в кедровнике он тогда отмазался. К слову сказать, черти оказались не так страшны, как их Вертяков себе представлял.
Во-первых, комиссия ехала из столицы в Амжеевку не три дня, а почти три месяца. За это время страсти в Ореховом утихли. Вырубку заповедного кедра прекратили, а за каждого убитого выплатили родственникам солидные деньги. Могли бы селяне, пользуясь случаем, и шантажик небольшой замутить, но кто его знает, как оно могло обернуться… Практичные сибирские крестьяне предпочли синицу журавлю и шум по поводу убиенных поднимать не стали.
А во-вторых, московские командированные, с грехом пополам доехав по глубокому снегу до деревни, убедились в том, что техники нет, что к деревьям приколочены таблички с надписью «заповедник», и даже разговаривать ни с кем не стали.
А что там разговаривать, если голова гудит после вчерашнего, в паху сладко зудит и чешется, как только вспомнишь пухленьких банщиц, а карманы оттопыриваются от щедрых взяток…
Так и уехали, написав потом, что надо: вырубки, мол, нет, заповедник восстановлен в прежних границах, а застреленные крестьяне умерли от того, что спьяну начали неосторожно стрелять друг в друга из гладкоствольного охотничьего оружия.
Все бы ничего, да вот только верные люди из Москвы доносят, что в самых верхах недовольны результатами работы той комиссии, чтоб ей провалиться.
И что больше всех старается заслать новую комиссию тот самый гребаный депутат, народный избранник Михайлов, которому деньги платят как раз за то, чтобы никаких комиссий не было.
А сам он при этом делает вид, что всеми силами сдерживает новую проверку, а для пущего сдерживания не мешало бы обеспечить мероприятие финансово.
С одной стороны, понятно, что вымогает. А с другой – попробуй не дать. И надежда все-таки есть, что, получив искомое, успокоится господин Михайлов и поумерит хотя бы на время свое служебное рвение.
Сволочь…
Посовещавшись с верным Львом Наумовичем, глава Амжеевской администрации решил выделить на непредвиденные расходы очередные сто тысяч долларов и отправил их с нарочным.
Но теперь, измученный жабой, дал волю эмоциям – орал нечленораздельное, брызгал слюной и даже запустил в стену какой-то подвернувшейся под руку фиговиной из канцелярского набора, стоявшего на столе.
На шум в дверь заглянула встревоженная Элла Арнольдовна, которая, кстати сказать, вытребовала за зиму еще одну прибавку к своему и без того солидному жалованью. Увидев, как разбирает ее начальника, она вошла, притворила дверь и повернула в замочной скважине ключ.
Потом, улыбаясь похотливой джокондовской улыбкой и покачивая бедрами, тихонько приблизилась к шефу. Вертяков, зная, что последует за таким вступлением, заткнулся и, расслабившись, откинулся на спинку огромного черного кожаного кресла.
Элла Арнольдовна изящно опустилась подле него на колени, не спеша расстегнула брюки главы района и начала выполнять самую главную свою работу.
Клещ приблизился вплотную, и Тимур, ощутив гнилостный помойный запах из его щербатой пасти, прикрыл глаза и задержал дыхание. Ему было противно и страшно. Попасть в рыжеволосые лапы к этому монстру Тимуру никак не хотелось…