– Эти люди будут убивать друг друга? – спросила Одноклеточная. – Но как же мораль? Как же заповедь «не убий»?

– Все относительно, – ответил Мафусаил, – если бы пуля могла создать свою мораль, то главной заповедью было бы «убий». Мораль пиявки ничуть не лучше.

– Я боюсь себя, – сказала Одноклеточная. – Мне нравится видеть все это. Мне хочется, чтобы они убивали друг друга. Только что я вполне могла убить старушку, которая желала мне добра. С тобой происходит то же?

– Нет. Я уже преодолел это. Придет минута, когда тебя перестанет радовать зло. Зло – это примитивный инстинкт многоклеточного.

– Разве?

– Конечно. Вспомни, что сообщения о наводнениях, катастрофах, смерчах и землетрясениях всегда радуют. Если бы это было не так, все журналисты бы умерли от голода. Люди не признаются себе в этом, но подсознательно они желают, чтобы жертв было больше.

– Не всегда.

– Всегда, если только катастрофа не касается твоего собственного сверхорганизма. Например, партии или нации. Правильно?

– Да.

– Это один из уровней борьбы за выживание, естественный отбор.

– Я недавно думала об этом, – сказала Одноклеточная, – и я не поняла, что заставляет стремиться к свету отдельного человека.

– Может быть, естественное сотрудничество? – сказал Мафусаил. – Нам ведь хорошо вместе.

Толпа у их ног уже оформилась и разделилась на две хорошо различимые части. Никто из людей, движущихся внизу, не произнес ни слова.

– И все равно мне страшно за себя, – сказала Одноклеточная, – во мне не осталось ничего своего. Во мне исчезла совесть, а осталась ненависть. И я не знаю, что мне с этим делать.

– Страдать, – ответил Мафусаил, – совесть – это хорошо дрессированная ненависть, не более.

Две толпы молча двинулись навстречу друг другу. Слышался лишь едва различимый гул.

– Как ты думаешь, мы могли бы их остановить? – спросила Одноклеточная.

– Очень просто. Для этого нужно найти нервный узел и разрушить его. Все этим руководят несколько человек.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что, что бы ни творила толпа, это всегда кому-то выгодно, – сказал Мафусаил.

– А что бы ни творил человек, это всегда кому-то мешает, – продолжила Одноклеточная. – Сейчас меня преследуют сразу несколько таких пиявок, хотя я почти ничего не совершила. Меня преследует мафия, Охрана Порядка, наверняка люди из сумасшедшего дома.

– Неужели это тебя волнует?

– Ничуть. Я могу сама расправиться с ними.

Две толпы, наконец, сошлись. Люди бились молча, был слышен только звук ударов и треск – возможно, ломающихся палок, возможно – костей. Не было ни криков, ни стонов.

– Многие погибнут? – спросила Одноклеточная.

– Скорее всего, никто. Но многие будут искалечены. Подобное происходит каждую ночь, во всех районах города, во всех городах, по всей планете. Но происходит в разных формах, и не всегда так открыто, как здесь. Люди наивно полагают, что самый страшный век истории уже почти закончился. То же самое они думали в конце любого века.

– Люди наивно полагают, что самый страшный век истории уже почти закончился, – медленно повторила Одноклеточная, – а что же дальше?

– Ничего нового, всего лишь войны.

– А как же политики, а как же мудрые правители государств?

– Всех мудрых правителей за последние три тысячи лет можно сосчитать на пальцах. Знаешь, почему историю можно изучать, начиная с раннего детства?

– Почему?

– Потому что дети хорошо понимают причины исторических событий и причины поступков исторических лиц – действительные причины, а не затуманенные домыслами историков. Это именно те причины, которые побуждают детей драться в песочнице. Тебе еще интересно смотреть?

– Нет.

– Тогда пойдем. Я немного провожу тебя, а потом мы расстанемся.

– Навсегда?

– Навсегда.

– Но почему?

– Потому что мы никогда не поймем друг друга. На земле был всего один человек, понимавший меня. Она погибла. Очень давно.

– Я понимаю это, – сказала Одноклеточная, – у меня тоже была только одна подруга за всю жизнь. И она тоже погибла. С тех пор меня уже никто не понимал. Я знаю, что понимание – большее, что может дать один человек другому. Правда, есть люди, у которых нечего понимать, и есть такие, которых понять слишком сложно. И те, и другие несчастны; и те, и другие не знают, что они несчастны. Я часто думала, умирает ли человек навсегда, или часть его души остается жить в ком-то.