Но он этого не сделал.

Теперь она, казалось, жгла ему ладонь, как раскаленный уголь. Несколько раз он повернул ее, рассматривая. Белый листок был сложен вдвое в небольшой квадратик. Он почти ничего не весил. Выглядел невинно, хотя он понимал, что это не так. Неважно, что там написано, ему это грозит одними неприятностями.

Если в ней говорится о вчерашнем убийстве, значит, он виноват в сокрытии свидетельских показаний.

Если это личное, что ж, тогда еще хуже.

Первое касалось закона. Второе — нравственности.

Сейчас еще не поздно показать записку Диди. Он бы придумал какую-нибудь отговорку, что не показал ее раньше. Она бы, конечно, ему не поверила, но возражать не стала чтобы скорее прочитать, что там написано. Они бы открыли записку, прочли и вместе проанализировали содержание.

Или он мог просто уничтожить записку и до гробовой доски гадать, о чем же в ней говорилось.

Вместо этого с трепещущим сердцем и затаив дыхание, дрожащими руками — призраки отцов-основателей неодобрительно смотрели на него, церковные шпили указывали вверх, на небо, словно пытались указать богу на его, Дункана, ошибку — он развернул записку. Она была написана аккуратным почерком.

«Я должна увидеться с вами наедине. Пожалуйста».

Элиза смотрела фильм на DVD. Экранизация романа Джейн Остен. Она видела его по меньшей мере десять раз и знала диалоги почти наизусть. Роскошные костюмы и декорации. Великолепные съемки. Затруднения, которые переживала героиня, были надуманными и легко разрешимыми. Конец — счастливым.

В жизни все по-другому. Поэтому ей так нравилась эта история.

— Я был прав, — объявил судья, войдя в небольшую комнату, где был установлен широкий экран и принадлежавшая Элизе внушительная коллекция дисков.

Она взяла пульт и отключила звук.

— В чем?

Он сел рядом с ней на диван.

— Гэри Рэй Троттер ни разу не появлялся в моем зале. Сразу после ухода детективов я позвонил в офис и велел проверить записи. Тщательно. Я никогда не председательствовал на слушании по делу Гэри Рэя Троттера.

— А ты сможешь узнать, не был ли он свидетелем по Другому делу?

— Могу, но на это уйдет больше сил, чем я намерен затратить. И потом, я практически уверен, что сказал детективам правду. Я никогда раньше не видел этого человека. Да и ты говорила, что его не знаешь.

— Я так сказала, потому что это правда. Он помолчал, а потом ответил:

— Элиза, я ничего другого и не имел в виду.

— Прости. Я не думала, что это прозвучит резко.

— У тебя есть оправдание. — Он нежно ее поцеловал. Когда их губы разъединились, она спросила, не хочет ли он выпить.

— С удовольствием.

Она подошла к бару для напитков, взяла тяжелый хрустальный графин с виски и наклонила горлышко над высоким стаканом.

— Ты знакома с Робертом Савичем? Элиза чуть не уронила графин.

— Что, прости?

— Савич. Ты когда-нибудь слышала о нем?

Она внимательно смотрела, как виски наполняет бокал.

— Хм, имя вроде знакомое.

— Так и должно быть. О нем то и дело болтают в новостях. Наркобарон. Не считая прочего.

Сохраняя равнодушное выражение лица, она бросила в стакан два кубика льда, вернулась с ним к дивану и протянула его судье:

— Надеюсь, тебе понравится.

Он отпил глоток, похвалил и сказал, глядя на нее поверх стакана:

— Это из-за Савича Хэтчер так на тебя ополчился. Она взяла диванную подушку и обняла обеими руками.

— А какая связь?

— Помнишь, я рассказывал тебе, что обвинил Хэтчера в неуважении к суду и отправил в тюрьму?

— Ты говорил, судебное разбирательство оказалось незаконным и он из-за этого рассердился.

— Суд был над Савичем.

— А-а.

— Детектив Хэтчер до сих пор не может мне этого простить, — сказал Като. — А достается тебе.

Она поиграла пальцами с оборкой на подушке.

— Просто он выполняет свою работу.

— Разумеется, он обязан задавать вопросы при любом расследовании, но тебя они с напарницей с самого начала записали в подозреваемые.

— Детектив Боуэн меня терпеть не может.

— Завидует, — пренебрежительно махнул рукой судья. — Это видно невооруженным глазом, и даже младенцу ясно, почему. Но она — мелкая сошка.

— Мне так не показалось, — тихо сказала Элиза, вспоминая, с каким подозрением вчера и сегодня глядела на нее эта женщина.

— У Боуэн есть кое-какие награды, ты знаешь. Но ее кумиром остается Хэтчер. — Он захихикал так, что зазвенели кубики льда в бокале. — А он — крепкий орешек.

— Что ты имеешь в виду?