— Ладно, ладно, не будем начинать опять… Ты запрещаешь мне идти в город, не хочешь чтобы я читал мысли. Как же я узнаю правду? Лишь со слов? Но этого до смешного мало! Ведь я маг!

— Хозяин!

— Хорошо, — с его губ сорвался смешок. — Я что-нибудь придумаю.

— Писец?

— Да… Я пошлю писца… Своего…

— Духа… — жрец побледнел.

— Почему бы и нет? Успокойся, тебе не о чем волноваться, это будет хороший дух, послушный… — усмехнулся хозяин города. — И, Абра, — продолжал он. — Вот еще что. Сколько по условиям сделки должен заплатить караванщикам Силин?

— Четыре кошеля золотом.

— Сумма-то не маленькая…

— Необязательно платить полноценной монетой. Да и кошели бывают разные… — жрец умолк, заметив, что его собеседник недовольно поморщился: хозяину города было совершенно безразлично, что будет делать купец в стремлении получить как можно большую выгоду, но это не должно было никаким боком касается его.

Ярид подал неуловимый знак рукой стоявшим на страже возле стен немым воинам — каменным исполинам, которые выполняя волю своего хозяина, спустились с постаментов, приблизились и, склонившись в поклоне, протянули ему бархатные мешочки. — Вот, — приняв их, проговорил маг, при этом таким же едва заметным знаком велев воинам вернуться обратно. — Пусть он расплатится этим.

Служитель раскрыл один, высыпал монеты себе на ладонь. Это были тяжелые, хорошие монеты, и, все же… На его лице отразилось удивление, стоило ему увидеть чеканку.

— Но ведь это… — начал он.

— Именно. Так мы узнаем наверняка. Если караванщики поймут значение этого символа, значит, у них есть нужные мне рукописи.

…Солнце едва успело склониться к горизонту, покрывая все вокруг: небо, землю, стены домов, даже самих людей, — алым прозрачным шелком, столь тонким и легким, что его было невозможно нащупать, потянуть в безнадежной попытке сорвать, а на площади уже показался старший из купцов, сопровождаемый таким же, как он, полным, приземистым писцом, вооруженным свитками бумаги, длинным гусиным пером и невысоким сосудом с тонким горлышком, который носил на себе несмываемый след чернил.

Купец, не тратя времени на раздумья, бросив лишь быстрый взгляд на простых торговцев, направился к хозяину каравана.

— Ты не передумал? — первым делом спросил он Атена.

— Нет, — кратко ответил тот, возможно, несколько поспешнее, чем это требовалось, однако горожанин только обрадовался этому, торопясь поскорее закончить дело.

— В таком случае, — купец сделал знать писцу, который, усевшись на треногий табурет, который нес за ним мальчик-раб, положил на колени доску, развернул бумагу, обмакнул перо в чернила, приготовившись писать.

— Мы, нижеподписавшиеся, — начал диктовать ему горожанин слова обычной формулы договора, — соглашаемся на следующее… — он подробно перечислил все те условия, которые были оговорены днем, не забыв ни об одном. Символы, четкие и подчеркнуто аккуратные, вылетали из-под быстро скользившего по бумаге пера с такой скоростью, что Атен не успел даже опомнится, как уже прозвучало последнее: — засим… — и писец передал перо купцу, который, старательно выведя знак своего рода, повернулся к караванщику, ожидая, что тот поступит так же.

Хозяин каравана принял перо, показавшееся ему каким-то странным — слишком тяжелым, холодным и мокрым, словно, прежде чем использовать, его опускали в кувшин с ледяной водой. Затем он склонился над листом бумаги, однако в последний момент, словно пытаясь выиграть еще немного время для раздумий, спросил писца:

— Здесь все верно написано?

— Прочти сам, если не веришь, — горожанин, которого по идее слова чужака должны были если не оскорбить, то уж наверняка очень сильно задеть, смотрел с безразличием каменной статуи.

— Поверь, караванщик, — торопливо проговорил купец. — Мне нет никакой выгоды тебя обманывать, ибо я и так получаю все, что хочу.

"И даже более того", — были готовы сказать оба, однако благоразумно промолчали.

— Прости, если мой вопрос показался тебе обидным, — пробормотал Атен, хотя и прекрасно видел, что это не так. Склонившись над листом, он, наконец, поставил свою подпись.

Караванщик вернул перо писцу, который быстро сделал свидетельствующую надпись-приписку, скрепил свиток печатью и передал караванщику со словами:

— С тебя золотой.

Атен опешил. Он никак не ожидал, что работа, в обычном городе стоившая пригоршню медяков, здесь столь дорога.

— Однако… — он нехотя потянулся за кошелем, понимая, что уже слишком поздно отказываться платить.

— Благодарю, — писец принял монету со все тем же скучающе безразличным видом, затем, собрав все свои вещи, нагрузил слугу, сам же пошел налегке, помахивая перед собой листом, словно ему не хватало воздуха. — Если понадоблюсь еще, я поблизости, — бросил он через плечо.