— Я расскажу тебе. Потом, — поспешил ответить на недосказанный вопрос Атен.

— Не волнуйся, — видя беспокойство в глазах воина, проговорил колдун, — я позаботился о том, чтобы с караваном ничего не случилось. Просто у меня возникли некоторые… вопросы, — он произнес последнее слово так, словно речь шла о нечто несказанно большем, чем угроза бренному телу.

— Если опасность угрожает душе, — осторожно начал Атен, не зная, вправе ли он высказывать сейчас свое мнение. И, все же, он решился, когда ему самому с первого мига пребывания в этом оазисе было настолько неуютно, что он даже несколько раз ловил себя на страстном желании повернуться и поспешить унести отсюда ноги, — может быть, следует позвать Евсея?

Шамаш молча кивнул, а затем, спустя несколько мгновений, добавил:

— И лекаря.

— Раба? — Атен не мог скрыть своего удивления.

Бог солнца снова кивнул. Его брови сошлись на переносице, не предвещая ничего хорошего.

Хозяин каравана уже начал понемногу понимать своего удивительного спутника и знал: подобное поведение повелителя небес — признак чего-то плохого. А если учесть, что он сам ощущал на себе недобрый взгляд невидимых духов…

— Агид, — подозвал он ближайшего дозорного, — найди Евсея и лекаря. Мы их ждем в командной повозке, — потом Атен на миг повернулся к Лису: — Будь осторожен, — тихо бросил он и поспешил вслед за богом солнца.

Дожидаясь прихода остальных, Шамаш сидел, не сводя пристального взгляда не мигавших, переливавшихся как самоцветы глаз с пламени огненной лампы. Казалось, что его дух был где-то далеко, витая над просторами высшего мира в поисках чего-то потерянного на земле.

— Ты звал? — в повозку забрался Евсей. Следом, осторожно, в страхе поглядывая по сторонам, как будто в поисках своей смерти, поднялся лекарь.

Когда караванщик нашел его, Лигрен едва успел закончить разговор со своими спутниками-рабами.

Увидев дозорного, он решил, что бог солнца рассказал все караванщикам и теперь раба ждет суд. Но во взглядах всех, кого он встречал на своем пути, не было ни ненависти, ни злости, лишь обычная холодность и, за нею, доля удивления. Люди не понимали, что происходит, зачем вдруг хозяину каравана понадобился лекарь возле города, где все телесные болезни врачуются силой Хранителя.

Шамаш молчал, дожидаясь, пока последний из вновь пришедших задернет за собой полог.

— Что-то случилось? — первым, не выдержав давление напряженной тишины, спросил Евсей.

— Да, — колдун бросил на него быстрый взгляд, затем на миг задержался на Лигрене, который сжался, готовясь услышать казавшийся уже совершенно неминуемым приговор. Но Шамаш, не произнеся более ни слова, снова повернулся к караванщикам.

Казалось, он осознанно оттягивает начало разговора, словно ожидая чего-то.

"Возможно, Он ждет моего признания", — решил лекарь.

— Господин… — он был готов на все, лишь бы этот мертвящий холодный блеск покинул глаза бога Солнца.

Но Шамаш резко остановил его, не дав ничего сказать.

— Дело в этом городе, — перечеркивая все размышления и сомнения раба, произнес он, — точнее, в Хранителе. Его сила, да и сама жизнь идут от смерти, — то, что по идее, должно было бы успокоить Лигрена, заставило его вмиг побледнеть, сделав лицо белее снега.

— Но это невозможно! — вскричал Евсей, не способный поверить в то, что переворачивало с ног на голову все мироздание. — Жизнь и смерть — такие же противоположности, небо и земля!

— Конечно, — кивнул Шамаш, соглашаясь, — однако, это ничего не меняет, — он снова обратил свой взгляд на раба, ожидая, что скажет тот.

— Если мне будет позволено… — осторожно заговорил лекарь, настороженно поглядывая на своих хозяев.

— Не тяни! — Атен был весь напряжен. Каждый новый миг ожидания в неизвестности отнимал столько сил, что он был готов на все, лишь бы, наконец, туман спал с глаз: — Говори, раз тебе что-то известно!

— Господин имеет в виду жертвоприношения? — глядя прямо в глаза повелителя небес, спросил он.

Лигрену после первых же слов бога стало понятно, что вызвало ярость в Его сердце

— Какие еще жертвоприношения? — караванщики окончательно потеряли нить разговора, и, отчаявшись что-либо самостоятельно понять, были готовы наброситься на лекаря, стремясь получить от него хоть какие-то объяснения.

— Человеческие, — мрачно бросил Шамаш, сверля Лигрена взглядом. Он ждал, что жрец станет говорить дальше.

— Великие боги! — ужас отразился в глазах Евсея. — Это не может быть правдой! Ведь небожители запретили сей ужасный обряд еще на заре истории… — он осекся, вспомнив, что как раз Шамаш и был тем, кто добился этого.