– Баланда. Шнель, швайн.

За баландой ходили по очереди. Была очередь тщедушного.

– Погодь, - произнес решительно Федорович и пошел из камеры, прихватив алюминиевый бачок. Фельдфебель двинулся за ним.

Там, где сходятся тюремные коридоры, повар-арестант налил в бачок из большого котла на тележке несколько поварешек баланды, в которой плавали желтые, разварившиеся кусочки брюквы и еще бог весть что.

– Отваливай.

– И на том спасибо, - сказал Федорович.

Фельдфебель ткнул его в спину кулаком. Несильно.

– Шнеллер…

Федорович пошел, неся перед собой бачок на вытянутых руках.

Фельдфебель открыл дверь, пропуская заключенного. И тут Федорович внезапно надел на голову надзирателя бачок и втолкнул в камеру.

Баланда текла по коричневому мундиру. Фельдфебель, ничего не видя, ошалев, потянулся к кобуре. Но Федорович схватил его за руки.

– Чего мешкаете, православные?

Тщедушный выхватил из кобуры пистолет фельдфебеля. Все стояли растерянные. Что дальше?

– Бери ключи.

Ключи связкой висели на ремне надзирателя на длинной цепочке. Их сняли вместе с ремнем.

– Заткни ему рот, - приказал Федорович одному из заключенных.
– Да двери прикройте.

Фельдфебелю сунули в рот тряпку, связали ремнем руки.

– Стрелять-то можешь?
– спросил Федорович у тщедушного.

– Приходилось.

Тогда так, православные. Грех пропадать без драки. Открывайте камеры, пока этого не хватились. Берите, чем бить можно, а мы пойдем до того кашевара. Ты - за моей спиной, а я с бачком. Возьмем тюрьму, православные! Не сдаваться ж немчуре!

– Ну, поп!… - на скулах тщедушного ходили желваки.

– Между прочим, я советский гражданин, - прогудел Федорович, открыл дверь и пошел коридором, неся перед собой бачок. За его спиной шел тщедушный с пистолетом в руке. На том конце коридора появился второй надзиратель.

Федорович шел прямо на него. Видимо, надзиратель принял идущего позади тщедушного за своего напарника, он спокойно повернулся и пошел впереди. Возле перекрестья коридоров Федорович ударил его бачком по голове. Надзиратель рухнул мешком. Тщедушный извлек из его кобуры второй пистолет, протянул Федоровичу. Тот молча помотал головой: не умею, мол.

Возле арестанта-повара стоял надзиратель из другого коридора и наблюдал, как повар наливает баланду в бачок. Повар замер с открытым ртом, увидев Федоровича и тщедушного с двумя пистолетами в руках. Надзиратель обернулся, тоже увидел вооруженных арестантов, сунул свисток в рот, но свистнуть не успел. Повар обрушил на его голову тяжелую поварешку.

– Все правильно, товарищ, - прогудел Федорович.
– Забирайте ключи, открывайте камеры.

Коридор, в котором была камера Федоровича, наполнялся заключенными. Они выходили из камер бесшумно, без единого слова, еще не понимая, что происходит.

– Православные, - тихо прогудел Федорович.
– Большевики есть?

– Ну, - откликнулся кто-то неуверенно.

– Бери оружие. Будем драться… А я стрелять не умею.

– Товарищи, - сказал тщедушный, передавая кому-то пистолет.
– Все делаем тихо и молча. Пока они не очухались, берем верхний этаж. Стрелять только наверняка и в крайней необходимости. Пошли, товарищ поп!

И они двинулись длинным коридором. Без шума не обошлось. Железная решетка на запоре перекрывала верхний этаж. Трое надзирателей были в коридоре. Один выстрелил. Кто-то из заключенных застонал. Остальные залегли.

– Знает кто немецкий?
– спросил тщедушный.

– Немного могу, - откликнулись сзади.

– Скажи им, что если не откроют - перестреляем. Нам терять нечего. Хотят остаться в живых - пусть отдадут оружие.

Знавший язык прокричал несколько слов по-немецки. Надзиратели жались к стене. Может, не поняли?

– А ну еще разок, - велел тщедушный.

И после того как снова прокричали те же слова, выстрелил. Ближайший надзиратель схватился за ногу. Остальные подняли руки, пошли к решетке. Бросили на пол оружие. Звякнули ключи. Решетка со скрипом откатилась в сторону.

Надзирателей заперли в камере.

Потом захватили женский блок. Федорович метался по камерам, искал Гертруду Иоганновну, но ее не было. Наружная охрана стреляла по окнам.

– Хрен с ними, пускай стреляют, - сказал тщедушный.

– Пускай, - согласился Федорович.
– Погоди-ка.
– Он отломил доску от нар, снял с себя малиновую рубашку, привязал ее рукава к доске.
– Вот так. Пусть город знает, что тюрьма наша, - и высунул самодельный флаг в окно.

И тотчас флаг изрешетили пули.