Когда я вошел в зал для совещаний, все приглашенные уже заняли свои места за столом и тихо переговаривались. Шебаршин спокойно перебирал листки в своей папке, Нессельроде сидел, насупившись, и недовольно косился на собравшихся, Васильчиков что-то быстро излагал Вольскому, который внимательно слушал его, сложив руки домиком. Государь – он так и не сменил парадный мундир после «кавказской» церемонии – повернулся ко мне.

– Ну вот, наконец-то и князь, – недовольно проворчал он.

– Прошу простить меня, господа, – я поклонился. – Не уследил за временем.

Государь понимающе улыбнулся и спросил:

– Не тяготит ли вашу невесту вынужденное заточение?

– Ваше величество, Юлия Тимофеевна считает за честь быть вашей гостьей.

На лицах собравшихся появилось отсутствующее выражение. Известие о моей помолвке с Юлей вызвало много пересудов. Не то чтобы браки между дворянами и разночинцами были редкостью, но все же свадьба между князем Юсуповым и простой студенткой из мещанской семьи была событием выдающимся. Кто-то говорил: седина, мол, в бороду – бес в ребро. Кто-то намекал, что теперь, оставшись не у дел, я решил уйти в политику, а чтобы снискать популярность в народе, пошел под венец с простолюдинкой. Правые кричали о размывании устоев, левые – о барской прихоти очередного княжеского выродка. Монархисты выли по поводу забвения благородных корней, демократы возмущались тем, что князь по-прежнему отбирает себе женщин, как дворню на базаре. Бульварные газетчики наперебой обсуждали женские достоинства Юли, неизменно выдавая нечто вроде: «Ни рожи, ни кожи», очевидно, из зависти к жизненному успеху простой девушки из провинции. Свет негодовал о падении благородного сословия, наверное, завидуя мне, решившемуся наплевать на условности высшего общества. Мысль о том, что брак был просто следствием нашей любви, кажется, не приходила в голову никому. Даже в том узком гатчинском кругу, где я вращался сейчас, чувствовалось отчуждение и непонимание, и лишь государь неизменно давал понять, что если и не одобряет такой поступок князя Юсупова, то считает его вполне допустимым, и за это я был чрезвычайно благодарен Павлу Александровичу.

Я занял свое место за столом.

– Князь, – обратился государь к Васильчикову, – не могли бы вы повторить вкратце уже для всех собравшихся свое сообщение о последних событиях в мире.

– Конечно, ваше величество, – отозвался тот. – За последние сутки ситуация резко ухудшилась. Действия Поднебесной...

– Скажите проще: мы имеем дело с враждебной коалицией, – вставил я.

– Так оно и есть, – вскинул брови Васильчиков. – Как вы догадались?

– Предположил, – пожал я плечами.

– Да, речь уже идет о коалиции Поднебесной империи, Англии и Франции, – признался Васильчиков. – Но самое неприятное состоит в том, что, по нашим данным, союз немецких государств намерен присоединиться к этой коалиции.

– Невероятно, – встрял Нессельроде. – Мало мы их били во Второй мировой.

– Очень логично. Именно потому, что побили и разделили, – возразил я. – Еще логичнее будет присоединение к коалиции всех трех осколков США.

– Откуда вы знаете? – Васильчиков был явно обескуражен. – Это как раз то известие, которое я получил буквально перед совещанием. Премьер-министры Тихоокеанского Союза и Новой Англии уже вылетели в Пекин. Даже Южная Конфедерация выслала наблюдателей.

– Это логично, следовательно, ожидаемо, – ответил я.

– Россия впервые с Крымской войны оказалась в такой международной изоляции! – воскликнул Васильчиков.

– Вполне естественно, после того как она обошла всех и заставила весь мир играть по ее правилам, – возразил я. – Лидеров никогда не любят. И уж тем более не любят тех, кто навязывает свою волю остальным.

– Эта коалиция сильна только до тех пор, пока ездит на нашем бензине, – усмехнулся Нессельроде. – Пусть выступают. Не впервой. Забыли, видать, что такое русский солдат. Придется напомнить.

Государь бросил на него недовольный взгляд, и у меня возникло подозрение, что армию империи в ближайшем будущем может ожидать не только скорая смена министра обороны, но и масштабная реформа.

– Я бы не был так беспечен, – проворчал Вольский. – Военная конфронтация не нужна никому. Бряцание оружием и мобилизация армии аукнутся и бюджету, и экономике в целом, а уж война и подавно.

– Разве расширенный военный заказ не стимулирует экономику? – парировал Нессельроде.

– И пошатнет рубль. У нас и так инфляция за один процент переваливает.

– За один процент?! – государь наклонился немного вперед и пристально посмотрел на Вольского.

– Да, ваше величество. По итогам года одна целая и одна десятая процента. А если прогноз роста цен на зерновые культуры и транспортные услуги оправдается, то к концу весны может достичь и трех процентов, и даже превысить их.

– Черт знает что! – император откинулся в кресле. – Каковы будут последствия для фондовой биржи?

– Разумеется, резкий спад и отток инвестиций. А если пойдем на поводу у любителей пощеголять на лихом коне, – Вольский выразительно посмотрел на Нессельроде, – то падение некоторых акций может составить до двадцати процентов. Американская Великая депрессия покажется детской сказкой.

– У нас почти все трудоспособное население – держатели акций, – глухо заметил Шебаршин. – После такого обвала на бирже может запахнуть уже не двадцать девятым, а девятьсот пятым годом.

– Да полно, Леонид Владимирович, – примирительно загудел Нессельроде. – Это же не нищий пролетариат столетней давности. Сами говорите, они почти все уже рантье. Те же плехановские революционеры назвали бы их «буржуями».

– Ах, Сергей Эммануилович, – вздохнул Шебаршин, – большинство «буржуев» резко левеют, когда их бьют по кошельку. Добропорядочный законопослушный обыватель – это роскошь стабильного времени.