Во всем, кроме бизнеса, молодая женщина считалась неудачницей. Если из-за угла на нее выскочит собака, то обязательно укусит, если Реневера споткнется, то обязательно упадет. Если же она пускалась в авантюру, то в половине случаев попадалась. Но до сей поры она благополучно выпутывалась из неприятностей и научилась верить, что так будет всегда. На свои неудачи она смотрела философски. В конце концов, не может же всегда везти. А помогать людям надо… Она не отдавала себе отчета в том, что наслаждается риском, как самым любимым блюдом, и просто уже не может без него.

Кроме того, повседневная жизнь молодой женщины складывалась как у всех, без особых удач или горестей. На каком-то этапе своей жизни Реневера вышла замуж за Гайтера из клана Таронт — род, с которым Мортимеры роднились чаще всего. Не то чтоб она его любила, просто захотелось семейной жизни, своего гнездышка, ребенка… Гайтеру она родила сына, но поскольку сын пошел в нее и стал самым настоящим Мортимером, то получается, что ребенка она родила себе. Но муж ее любит крепко, ни когда не устает говорить приятные, ласковые слова, обнимать и целовать, не упускает возможности погладить по крепкому бедру… Грех жаловаться. Она его уважает, а может, большего для счастливой жизни и не надо?

Так что если подвести итог — по сравнению со многими и многими Реневере повезло. Она это понимала, но все равно немного тяготилась любовью мужа. А потому ее постоянно тянуло помогать как родным, так и совсем незнакомым, чужим людям, бросая на весы случая собственную свободу и жизнь. И только в этой постоянной смене удач и неудач, в этой бешеной гонке она ощущала особенную сладость своей спокойной семейной жизни, где у нее есть свой дом, любимое дело, муж, сын… Постоянство и однообразие жизни казалось пресным для такой беспокойной натуры, какой была Реневера.

Она была славная, веселая девушка, ее многие любили, а отец души в ней не чаял. Расставшись с горячо любимой женой, матерью Реневеры, он пере нес всю полноту своего обожания на дочь. Вот уж кто заботился о ней по-настоящему, боялся за нее больше всех, скрупулезно подсчитывал все ее удачи и неудачи. Реневера тоже любила отца, но все-таки старалась держать его на расстоянии. Ей хотелось самостоятельности. В клане она считалась молодой — ведь у нее пока даже не было внуков!

Видеофон затрезвонил чуть позже, чем она ждала, и экран над клавишами остался таким же матовым, как и был — значит, что-то срочное. Некогда друг на друга любоваться. Реневера сняла трубку.

— Да?

— Привет, Рена.

— Дэвен? Ну? Что? — Она покосилась в сторону коридора. Мужа не было видно; наверное, он в кухне и не услышит разговора.

— Сегодня отправляемся.

— Ладно. Я подъеду… Мир-то, кстати, как называется? Тот, куда мы отправляемся?

— Забыла, что ли? Провал.

— Тоже мне название…

— Я жду, — сказал Дэвен и повесил трубку. Молодая женщина поднялась, достала из шкафа куртку и перевязь для оружия. Наклонилась к мужу, чмокнула в щеку. Поцелуй у нее получился безразличный — мыслями Реневера уже была в пути.

— Пока.

Гайтер смотрел на нее с сердитой грустью.

— А может, все-таки не поедешь? — Но уже и сам видел, что спорить бессмысленно, а переспорить — немыслимо.

— Поеду.

— Береги себя.

— Господи, да что со мной может случиться? Ну поберегу, поберегу.

Как пару лет назад обмолвился один шутник (сделал он это в присутствии правителя, за что и потерял голову), родиться в Провале — все равно что выпить залпом стакан спирта: и противно, и ничего уже не поделаешь, жди последствий. Порой, в минуты особенной тоски, Моргана была готова с ним согласиться. Она ненавидела мир, в котором родилась и выросла. Депрессия часто настигала ее, и длилась бы непрерывно, если б она не старалась пореже попадаться на глаза людям и в первую очередь отцу. Ибо, хотя она была одной из младших дочерей правителя, жизнь ей это не упрощало. Скорее наоборот.

Одеваясь к торжественному ужину по случаю какой-то государственной годовщины, она боялась взглянуть на себя в зеркало. Платье ей не шло, поясок из фигурных золотых звеньев не сходился на талии… Говоря по совести, талии у Морганы не было. Назвать ее дурнушкой — значит почти ничего не сказать. Болезненная полнота уродовала ее, и ничего с ней нельзя было поделать — ни изнурительные упражнения, ни долгое голодание не помогали, и девушка давно махнула рукой на свою внешность. И все бы ничего, но при дворе ей ни на миг не позволяли за быть о своей беде, преследовали насмешками, никогда не упускали случая уколоть, поиздеваться. Со временем она почти привыкла к подобному обращению со стороны любого, начиная от отца и заканчивая последним мальчишкой на посылках. Только украдкой лила слезы и пряталась в темных закоулках.

Даже комнатушка у нее была маленькая, слишком скромная и тесная для принцессы. Впритык к большому зеркалу стоял пуфик, на котором Моргана помещалась с большим трудом, у стены узкая кровать без балдахина, рядом, под окном — столик, и всюду, где только можно — книги. Отец не одобрял увлечения дочери чтением, и она пряталась от него еще и поэтому. И теперь, одеваясь к ужину, больше всего ей хотелось остаться в своей комнате.

— Моргана! — позвал снаружи знакомый голос. Чья-то твердая рука тронула ручку, нажала, и в приоткрывшуюся дверь заглянул брат Морганы, Руин.