Месроп побелел, его глаза заблестели. Он поднялся с постели, подошел к стене, сорвал с нее огромный черкесский кинжал, выхватил его из ножен и бросился на жену. Ее спасло только одно мгновение: она взглянула ему в глаза и упала в обморок. Он признавался ей потом, что, не случись этого, наверняка бы ее убил.

Придя в себя, Мария Георгиевна сначала стала собирать вещи, но потом села на стул, бессильно опустив руки на колени, и заплакала. Месроп не мог найти в себе силы, чтобы подойти и успокоить жену. Он отвернулся к стене.

– Если ты живешь со мной только из жалости – завтра же уезжай в Москву, – сказал он. – Мне от тебя жалости не надо. Я не буду против развода.

Это был один из самых серьезных семейных кризисов в их жизни. Мария Георгиевна покорно подошла к мужу сама и опустилась перед кроватью на колени:

– Пожалуйста, Месроп, не выгоняй меня. Я люблю только тебя одного. Я поняла свою ошибку. Прости меня, если можешь, ну, пожалуйста…

Он поднял ее с колен и стал целовать в заплаканное лицо.

На следующий день на работе ухаживания Данченко стали перерастать в прямое домогательство. Мария Георгиевна понимала, что с той же легкостью, с которой Данченко оставил мужа в Новосибирске, он может поменять свое решение или просто перевести его со свободного поселения в тюрьму, а возможно, и расстрелять прямо у стены бани.

Ей приходилось прибегать к разным женским уловкам, чтобы отбиваться от домогательств. А он стал вызывать ее в кабинет, закрывал двери на ключ, что повергало ее в трепет и волнение, диктовал какие-то неважные бумаги, брал ее за руки, гладил по плечам.

И, наконец, он просто признался ей в любви и тут же предложил:

– Вы можете выбрать любую страну: Францию, Италию, Германию, и меня тут же направят туда послом. Мне только стоит позвонить в Москву. И тогда вы поедете туда жить со мной. Только укажите, в какой стране вы бы хотели жить. Зачем вам оставаться с каторжанином? Разве вы не скучаете по своему сыну? Разве вам безразлична его судьба? Мальчика надо отдать в хорошую швейцарскую школу.

Данченко стоял на одном колене напротив Марии Георгиевны и сжимал ее запястье.

– Не говорите мне сейчас ничего. Вы же умная женщина и сможете все продумать. Я с женой живу только формально. Она не против такого поворота. Я обо всем ей рассказал. Мы договорились, что, обеспечив ее и детей, я могу быть свободным. Я безумно люблю вас и готов на все. Слышите, абсолютно на все…

Мария Георгиевна выдернула руку и поспешно вышла из кабинета Данченко. Она не смогла оставаться на работе и, сославшись на головную боль, быстро ушла домой. По дороге, которая была довольно длинной, Мария Георгиевна шла, вздрагивая от любого шума мотора, думая, что это машина Данченко, посланная следом. Она понимала, что генерал уже не может бороться с собственными чувствами и действительно готов пойти на все.

«Но что делать? Поговорить с мужем? А зачем? Что может сделать он? Это приведет только к усилению конфликта и дополнительным переживаниям, – думала Мария Георгиевна. – Может быть, стать его любовницей? Но это так постыдно. И разве я смогу скрыть измену от мужа? И разве это остановит его от действий в отношении Месропа?»

Незаметно для себя, за размышлениями, она зашла во двор разрушенной церкви и прошла в храм через двери. Внутри все было разорено. Фрески на стенах изуродованы, только местами оставались куски с росписью, сохранившие рисунок. Иконостас либо вывезен, либо уничтожен. Ко всему прочему церковь еще и жгли. На месте алтаря валялись обуглившиеся куски бревен. Купол был наполовину снесен, и вверху, словно рана, зияла огромная дыра, устремленная в небо.

Мария Георгиевна перекрестилась и прочла молитву: «Ангеле Христов святый, к тебе припадая молюся, хранителю мой святый, приданный мне за соблюдение души и телу моему грешному от святого крещения…»

Она вышла из развалин и столкнулась в дверях со старушкой, которая странно на нее посмотрела и сказала:

– Все будет хорошо, доченька… Вот увидишь! Храни тебя Бог!

Мария Георгиевна быстро пошла по улице и вскоре оказалась дома. Месроп возвращался домой уже затемно, перемазанный глиной, множество раз пропотевший и продрогший за день в канавах. Он так сильно уставал, что временами полностью замыкался и весь вечер, до самого сна, не ронял ни слова. Он тоже жил напряженным ожиданием худшего, потому многое понимал, но оставался смиренным.

В этот вечер он тоже было замкнулся в себе, но вдруг, взглянув на жену, спросил:

– Мара! У тебя что-то сегодня произошло?

– Нет. Ничего особенного. С чего ты это взял? – ответила она.

Месроп опустил глаза и больше ничего в этот вечер не говорил. Она вязала ему свитер на самодельных деревянных спицах, а он задумчиво сидел у печки и грел замерзшие руки.

Когда Месроп уснул, она взяла лист бумаги и при свете лампы стала писать.

Утром, на работе Мария Георгиевна обнаружила большой букет белых роз на столе. Она посмотрела на них несколько секунд и решительно вошла в кабинет Данченко. Поздоровавшись, она протянула ему сложенный вдвое листок бумаги.