Было бы приятно, если бы пальцы не были так холодны.

Но Мисти не видела никаких надгробий.

Его пальцы прощупывают лимфоузлы у нее под челюстью, он говорит:

— Был там мавзолей, вырытый в холме, — глаза его пялятся в стену, он хмурится и продолжает. — Как минимум две сотни лет назад. Грэйс могла бы рассказать тебе больше, чем я.

Тот грот. Маленькое каменное банковское здание. Капитолий штата с причудливыми колоннами и резной аркой над входом, весь рассыпающийся, удерживаемый корнями деревьев. Закрытые железные ворота, внутри — тьма.

Головная боль, — тюк-тюк-тюк, — загоняет гвоздь все глубже.

Дипломы на выложенной в зеленую плитку стене кабинета пожелтевшие, мутнеют под стеклом. В пятнах сырости. Обгаженные мухами. «Дэниэл Туше, доктор медицины». Сжимая ее запястье в двух пальцах, доктор Туше проверяет пульс по наручным часам.

Треугольная мышца тянет вниз уголки его рта, хмуря лицо; он прикладывает холодный стетоскоп ей между лопаток. Просит:

— Мисти, прошу тебя сделать глубокий вдох и задержать дыхание.

Холодные тычки стетоскопа бродят по ее спине.

— Теперь выдох, — говорит он. — И снова вдох.

Мисти интересуется:

— Не знаете, у Питера не бывало вазэктомии? — снова глубоко вдыхает и продолжает. — Питер сказал мне, что Тэбби — чудо Господне, вот я и не сделала аборт.

А доктор Туше спрашивает:

— Мисти, сколько ты нынче пьешь?

Как же мал этот сраный городок. А бедная Мисти Мария — местная алкоголичка.

— В гостиницу приходил детектив из полиции, — сообщает Мисти. — Спрашивал, нет ли в наших краях, на острове, Ку-клукс-клана.

А доктор Туше говорит:

— Самоумерщвление твою дочь не спасет.

По речам — как ее муж.

Как ты, дорогой милый Питер.

А Мисти интересуется:

— Не спасет мою дочь от чего? — поворачивается, чтобы смотреть ему в глаза, и спрашивает. — В наших краях есть нацисты?

А доктор Туше, глядя на нее, говорит с улыбкой:

— Нет, конечно.

Идет к столу и подбирает папку с парой листов бумаги внутри. Вписывает что-то в папку. Бросает взгляд на календарь, висящий на стене над столом. Смотрит на часы и вносит записи в папку. Его почерк, — низко свисающие с линеечки хвостики букв, — подсознателен, импульсивен. Жадный, алчный, злобный, сказал бы Энджел Делапорт.

Доктор Туше интересуется:

— Так что, занимаешься в последнее время чем-то новым?

А Мисти отвечает ему — да. Она рисует. Впервые со времен колледжа, Мисти рисует, понемногу пишет картины, в основном акварели. В мансарде. В свободное время. Она установила мольберт так, чтобы видеть из окна всю береговую линию, до самого Уэйтензийского мыса. Она каждый день работает над какой-нибудь картиной. Вырабатывает из воображения. Перечень грез белой оборванной девчонки: большие дома, венчания в церкви, пикники на пляже.

Вчера Мисти работала, пока не обнаружила, что на улице темно. Пять или шесть часов попросту исчезли. Испарились, как пропавшая бельевая кладовка в Сивью. Канули в Бермудский треугольник.

Мисти рассказывает доктору Туше:

— Голова болит постоянно, но когда рисую, я не так сильно чувствую боль.

Стол у него — из крашеного металла, вроде стального верстака, такие стоят в кабинетах инженеров или счетоводов. Такой вот, с ящиками, которые выкатываются на гладких роликах и захлопываются с громом или с громким «бум». Обивка — зеленый войлок. Над ним, на стене — календарь, древние дипломы.

Доктор Туше, с его пятнистой лысеющей головой и пучком длинных ломких волос зачесанных от уха к уху, мог бы сойти за инженера. Он, в массивных круглых очках в стальной оправе, в массивных наручных часах с металлическим браслетом, мог бы сойти за счетовода. Он спрашивает:

— Ты училась в колледже, верно?

На худфаке, говорит ему Мисти. Она не закончила. Она ушла. Они переехали сюда, когда умер Гэрроу, чтобы присматривать за матерью Питера. Потом появилась Тэбби. Потом Мисти уснула, — а проснулась толстой, усталой и постаревшей.

Доктор не смеется. Трудно его винить.

— На занятиях по истории, — спрашивает он. — Ты проходила джайнистов? Джайн-буддистов?

«Не по истории же искусств», — отвечает Мисти.

Он выдвигает один из ящиков стола и вынимает желтый пузырек с пилюлями.

— Предупреждаю как могу, — говорит он. — Не подпускай Тэбби к ним ближе, чем на десять футов.

Выщелкивает крышку и вытряхивает парочку себе в руку. Это прозрачные желатиновые капсулы, из тех, что разнимаются на две половинки. Внутри каждой свободно пересыпается темно-зеленый порошок.