— Спасибо вам. Пришлите нам весточку, где будет Дафна, и мы о ней позаботимся.

Пастор кивнул.

— Через четыре недели, не позднее.

Квинн и Кэм вышел к лошадям. Пастор смотрел, как они сели и отъехали, но думал теперь только о том, что узнал из разговора с Квинном.

Как удивительно, что два его лучших, самых наблюдательных агента совершенно одурачили друг друга. Или? Оба они выдали свое замешательство, какое-то скрытое волнение, когда рассказывали ему один о другом. И картина эта уже в некотором смысле связала их.

Он взглянул в небо. Божественный промысел? Он очень надеялся, что нет. Поодиночке они оба могли сделать очень много. Но все может сойти на нет, чувствовал он, если они выяснят друг о друге все. Оба они ничего не делали наполовину и он подозревал, что их с таким трудом созданные маски, которые они носили в жизни, упадут, как только они встретятся. В образе, созданном Квинном Девро, не было нежности, с образом Мередит никак не вязалась любовь.

Он почувствовал угрызения совести. Он должен сделать все, чтобы не допустить их встречи. Слишком важна была Подпольная дорога и роль, которую они оба играли в ее деятельности. Личная жизнь на втором месте. Должна быть.

Пастор, чувствуя себя старым-престарым, услышал отрывистый лай лисы. Он медленно пошел к сараю, чтобы покормить ее, и опять подумал о Квинне Девро и Мередит Ситон. Он тихо молился, чтобы не ошибиться в своем выборе.

Плантация Маттисов, как и Бриарвуд, была расположена вдоль Миссисипи, но находилась южнее, неподалеку от Натчеза. Как и на многих других плантациях на Миссисипи, дом был выдержан в стиле греческого Возрождения, но не белый, а из песчаника, сочетавшегося по цвету с утесом, на котором стоял. Большой ухоженный сад окружал дом.

Мередит вместе с Дафной и тетушкой Опал приехали десять дней назад, не сообщив заранее о своем прибытии. Их приняли прохладно, но в традициях Миссисипи было проявлять вежливость даже к незваным гостям. Никто не подумал отказать им, хотя члены семьи Маттисов, бывало, и ворчали, когда гости не слышали.

Вильям Маттис был троюродным братом Мередит, и она изредка его навещала. Обычно она быстро исчерпывала гостеприимство хозяев невыполнимыми требованиями и флиртом, сопровождаемым хихиканьем. Уже были обронены кое-какие намеки на то, что ей пора отправляться дальше, в Новый Орлеан, где, как она всем говорила, она собиралась встретиться со своим скрягой-банкиром. Но сначала, поведала она Вильяму Маттису, она, конечно же, должна навестить своих любимых родственников, особенно их старшего сына, Бо. В тот же день Бо исчез и не появлялся, что дало ей повод только об этом и говорить, а втайне удивляться — как будто она и в самом деле могла интересоваться таким прожигателем жизни, как Бо.

Большую часть времени она провела в саду на скамеечке, вполглаза рисуя, вполглаза наблюдая за Джимом, садовником.

Она обратила на него внимание, как только приехала. В посадке его головы ощущалась гордость, в глазах читалось упорство. Она несколько раз разговаривала с ним, и он не мог скрыть своего природного ума, хотя и пытался. Ум, знала она, не был тем качеством, которое приветствовалось в рабах. Слишком часто он приносил ненужное страдание, и те, кто проявлял такое качество, заканчивали обычно работой в поле, где вольнолюбивый дух выбивался из них или вытравливался работой. Поэтому рабу было выгоднее демонстрировать хозяину тупое лицо.

Судя по всему, Джиму удавалось это как нельзя лучше, думала она, смешивая краски для розового, который получился устрашающего оттенка, среднего между лососевым и цветом фуксий. Этим цветом она хотела нарисовать столь же жуткие камелии, набросок которых уже был на полотне. Она не отрывала взгляда от высокого, почти абсолютно черного раба, который подстригал кусты вокруг клумб с белыми и розовыми камелиями. Камелии, праздно размышляла она, — упрямые цветы, которые, кажется, цветут для собственного удовольствия, и ни для кого больше. И сейчас, несмотря на холодную зиму, цветы обильно осыпали стебли, бросая вызов морозу.

Люди тоже на них похожи, размышляла она. Некоторые могут осмелиться на все, тогда как другие делают только то, что от них ожидают, ничем не рискуют.

Она предположила, что раб, прилежно работавший в саду был скорее камелией, чем бегонией, с которой надо постоянно нянчиться.

Леви Коффин научил ее распознавать тех рабов, которые стремятся к свободе, которые могут рискнуть всем, чтобы было так, как им хочется, а не так, как кто-то другой хочет, чтобы они сделали. В глазах и в манере поведения у некоторых рабов было что-то, что свидетельствовало о их страстном стремлении к свободе, о готовности пойти на жертвы, чтобы достичь ее. И Мередит научилась искать и распознавать это качество…

Она подумала, что сегодня можно обронить кое-какие слова и посмотреть, поймет он их или нет. Если нет, ей придется быть осторожнее.

Свет свободы. Эти слова подвигнули многих рабов, может быть не одну сотню, на долгое опасное путешествие к ней. Она помогла немногим, не более чем двадцати, так как ее учили быть очень осторожной. Но и этим она гордилась, потому что только один был пойман и возвращен назад, и то не выдал ее участия. Его не наказывали плетьми, но заставили носить мучительно болезненный и унизительный железный ошейник в течение шести месяцев. Ошейник — часто применяемое наказание для беглецов — был снабжен рожками и колокольчиками, которые делали невозможным сон в любом положении, кроме сидячего, и, конечно же, колокольчики сообщали о передвижениях раба, куда бы он ни направлялся. Мередит знала об этом, потому что тот раб убежал еще раз и благополучно добрался до Канады.