Впереди наконец наметилось подобие движения, и автомобили зашуршали по лужам.

— Если честно, — произнес Дин, — мне действительно хотелось вас увидеть.

— Неужели? — небрежно бросила она. Уже однажды выставив себя на посмешище, она не собиралась повторять ошибку.

— Я хотел принести свои извинения. За то, что сказал Маркетту о вашем служебном несоответствии. Я был неправ.

— И когда же вы это поняли?

— Не могу сказать, что это случилось в какой-то определенный момент. Я просто… наблюдал за вашей работой день за днем. Видел, как вы сконцентрированы. Как нацелены на результат. — Он добавил, уже тихо: — А потом я понял, что вам приходилось преодолевать с прошлого лета. Раньше я даже не догадывался.

— И наверняка подумали: «Тем не менее ей удается справляться с работой».

— Вам кажется, что я вас жалею, — сказал он.

— Знаете, не очень-то приятно слышать о себе: «Посмотрите, как многого ей удалось добиться, учитывая ее состояние». Что ж, тогда вручите мне олимпийскую медаль. Как самому психологически устойчивому копу.

Дин тяжело вздохнул.

— Вы что, всегда ищете подтекст в каждом комплименте, в каждой похвале? Джейн, иногда люди говорят то, что думают.

— Уж вы-то можете понять, почему я скептически отношусь к вашим словам.

— Вы до сих пор считаете, что я что-то недоговариваю?

— Честно говоря, не знаю, что и думать.

— Конечно, ведь вы ни в коем случае не заслуживаете искреннего комплимента от меня.

— Я понимаю, о чем вы.

— Может, и понимаете. Но все равно не верите. — Он затормозил на красный сигнал светофора и посмотрел на нее. — Откуда этот скепсис? Неужели так тяжело быть просто Джейн Риццоли?

Она устало усмехнулась.

— Давайте не будем углубляться в эту тему, Дин.

— Это что, проблема женщины-полицейского?

— Вот видите, сами все знаете.

— Но ваши коллеги, кажется, уважают вас.

— Есть весьма заметные исключения.

— Ну, это как всегда.

Светофор зажегся зеленым, и он опять сосредоточился на дороге.

— Работа полицейского, — начала она, — все-таки требует большого количества тестостерона.

— Тогда почему вы выбрали ее?

— Потому что плохо училась.

Они оба рассмеялись. Это был их первый общий искренний смех.

— По правде говоря, — сказала она, — я хотела быть полицейским уже с двенадцати лет.

— Почему?

— Полицейских все уважают. По крайней мере мне, ребенку, так казалось. Мне хотелось иметь нагрудную бирку, оружие — все то, что заставляло бы окружающих вставать при моем появлении. Я не хотела прозябать в каком-нибудь офисе, где стала бы невидимкой. Мне не хотелось быть похороненной заживо, быть пустым местом. — Она облокотилась на дверцу и устроилась поудобней. — Но теперь мне кажется, что анонимность — это не так уж плохо. По крайней мере Хирург никогда бы не узнал моего имени.

— Вы так говорите, словно жалеете, что выбрали работу в полиции.

Она вспомнила долгие ночи, проведенные на ногах, с подкреплением в виде кофеина и адреналина. Ужас, который охватывал ее при виде самых низменных человеческих деяний. Вспомнила она и о погибшем из самолета, дело которого до сих пор лежало у нее на столе как напоминание о ее никчемности. И о никчемности самой жертвы. Она подумала о том, что мечты иногда уводят в совершенно непредсказуемые сферы. В подвал сельского дома, где воздух пропитан запахом крови. Или в свободное падение из самолета. Но это наши мечты, и мы слепо идем за ними.

Наконец она произнесла:

— Нет, я не жалею. Это моя работа. Это то, что меня волнует, что вызывает во мне злость. Знаете, я очень часто испытываю злость. Просто не могу спокойно смотреть на трупы невинных людей. В эти минуты я становлюсь их адвокатом, воспринимаю их смерть как вызов, брошенный лично мне. Наверное, когда я перестану злиться, пора будет уходить.

— Не у каждого полицейского такой огонек в душе. — Он посмотрел на нее. — Мне кажется, вы самый увлеченный человек из всех, кого я знаю.

— Не так уж это хорошо, быть увлеченным.

— Вы неправы.

— А вы считаете, что это нормально, когда из-за собственной увлеченности ты готов сгореть на работе?

— Вы это чувствуете?

— Иногда. — Она уставилась на струи дождя, которые заливали ветровое стекло. — Наверное, лучше быть похожей на вас.

Он не ответил, и Риццоли подумала, не обидела ли она его, намекнув на холодность и бесстрастность. Но ведь и на самом деле он всегда производил на нее впечатление человека в сером. Он так долго оставался для нее загадкой, что сейчас ей захотелось спровоцировать его, заставить раскрыться, проявить хотя бы какие-то эмоции, пусть даже и не слишком приятные. Победить его неприступность.