– Рады приветствовать вас в "Уолдорф-Астории", мисс. Добро пожаловать, сэр.

Таинственно улыбаясь, Клаудия с достоинством ступила на мраморные ступеньки роскошного отеля и пересекла шикарный вестибюль, выдержанный в бело-голубых тонах. На нее оборачивались, и Клаудии, похоже, это нравилось. Пожилой джентльмен в бархатном смокинге, сидевший под старинными вычурными часами, привстал со своего места и улыбнулся Клаудии.

Алекс следовал за ней со своей дорожной сумкой в руках, одновременно сбитый с толку и зачарованный. Невольно он подумал о том, что каждая минута в обществе Клаудии становится для него волшебным приключением, еще одним откровением и уроком в познании радостей жизни. Конечно же, его Клаудия была уникальной девушкой.

– Тридцать первый, - шепнула Клаудия с заговорщическим видом одетому в ливрею лифтеру и подмигнула. Все время, пока лифт поднимался наверх, бедняга неуверенно переступал с ноги на ногу по застеленному ковром полу и теребил пуговицы, по всей видимости, борясь с желанием немедленно вызвать кого-то из службы безопасности гостиницы.

Когда лифт выгрузил их на нужном этаже, Клаудия взяла Алекса за руку, подвела к высоким двойным дверям и отперла замок. Отбрасывая со лба прядь волос, она сказала:

– Добро пожаловать в мою скромную обитель! С этими словами она отступила в сторону, давая Алексу возможность войти первым.

При виде роскошного номера-люкс Алекс растерялся. Освещенные мягким светом апартаменты были обставлены дорогой мебелью светло-серого и теплого сливового Цвета. Оклеенные бежевыми обоями стены были украшены цветными акварелями и карандашными набросками с изображением парижских достопримечательностей - Сакре-Кёра, Триумфальной арки, запруженных гуляющими Елисейских полей. Гостиная напоминала собой выставку изысканной мебели конца девятнадцатого - начала двадцатого столетия. Крышка письменного стола у окна, освещенного настольной лампой с желтым абажуром, была сделана из зеленоватого итальянского мрамора. Алексу особенно понравилась висевшая над ним акварель. На ней была изображена баржа на Сене, которая проходила под мостом, а на заднем плане виднелись очертания собора Парижской богоматери. Под ногами слегка пружинил мягкий ковер нежно-бежевых тонов, а рядом с дверью стояли две вазы восточной работы. На круглом журнальном столике, расположенном между двумя старомодными креслами с мягкими подлокотниками, были аппетитно разложены на подносе самые разнообразные бугерброды-канапе и лежала перевязанная хрустящей золотой ленточкой коробка "Годивы" - любимого шоколада Алекса. Из серебряного ведерка со льдом выглядывала бутылка шампанского.

– Как раз вовремя, - заметила Клаудия, беспечно швыряя свой полушубок на диван и хватая с подноса бутерброд с лососиной.

– Клаудия, - сказал Алекс, все еще держа в руках свою сумку.
– Мне нужно позвонить Нине.

– Я уже позвонила ей, - ответила Клаудия, нежно целуя его в щеку.
– И сказала, что ты не вернешься домой раньше завтрашнего утра.

Она откусила бутерброд и в восторге зажмурилась.

– Божественно!
– выдохнула она.
– Не нальешь ли мне шампанского, любимый?

– С радостью, - ответил Алекс, сражаясь с пробкой, - если ты только объяснишь мне, что все это значит.

Пробка с громким хлопком вырвалась у него из рук, ударилась в потолок и отлетела на сиденье нежно-лилового кресла. Алекс смахнул с рукава пену и потянулся за узкими бокалами.

Клаудия с наслаждением опустилась в глубокое кресло и вытянула ноги.

– Сегодня я получила свои первые деньги, Алекс. Мы празднуем мою первую зарплату и грядущее появление на небосклоне науки доктора философии Алекса Гордона.

– Бог ты мой, Клаудия, должно быть, ты истратила все свои деньги, чтобы оплатить одну ночь в "Уолдорфе"?

Клаудия нахмурилась, что-то подсчитывая в уме.

– Да, пожалуй, - легко согласилась она. Затем Клаудия снова повеселела, и на ее щеке опять появилась задорная ямочка.

– Ну и что с того? Это мои деньги, и я трачу их как хочу. На свою первую зарплату я купила нам воспоминания, воспоминания о ночи, проведенной в вихре наслаждений. Займемся любовью, красавчик?

Она замолчала, а когда заговорила снова, голос ее звучал тише и мягче.

– Или ты можешь предложить что-нибудь получше, Алессандро?

Он смотрел, как она спит, лежа на спине на широкой двуспальной кровати. Голова ее покоилась на согнутом локте, а мягкие черты лица были скрыты массой рассыпавшихся черных волос. Вторая рука Клаудии, вытянутая вдоль тела, казалась такой тонкой и слабой.

В спальне было очень тихо и уютно. За окном открывалась строгая панорама Нью-Йорка, темное небо было рассечено иззубренным силуэтом Крайслер Билдинг. Несколько ярко освещенных окон одиноко мерцали во мраке. Алекс снова перевел взгляд на обнаженное тело Клаудии и прислушался к ее тихому дыханию.

Он подумал о том, что его судьба была выкована тремя женщинами: Тоней Гордон, чья кровь текла в его жилах, Ниной, которая воспитала его и научила любить Россию - свою далекую родину, и Клаудией, сумевшей рассеять его одиночество. Это она открыла ему, что в жизни есть место радости и удовольствиям, а не только бесконечной череде лозунгов и красных флагов в руках безликих толп, мрачно шагающих к мифическому светлому будущему.

Алекс знал, что Нина недолюбливает Клаудию, считая, что она похитила у нее его любовь. Может быть, она обвиняла Клаудию и в тех переменах, что произошли в его политическом мировоззрении.