Гримальди сдавленно выругался. Все эти шпионские страсти были явно не для него. Необходима была целая сеть агентов - рыцарей плаща и кинжала, которые бы обслуживали Калинина, забирая полученную от него информацию. Олег, однако, был тверд, как скала. "Никаких других агентов, - сказал он, никаких посредников, никакой страховки. Только ты и я".

В бетонном основании опоры, на высоте примерно фута от земли, была глубокая трещина. Гримальди вытащил кусок бетона, которым она была заткнута, и просунул руку внутрь. Его пальцы с трудом нащупали маленький листок плотной бумаги, сложенный в несколько раз. Он выдернул его из щели, засунул в ботинок и выпрямился. Колени его дрожали.

Он шел по мосту под дождем, и капли воды, отскакивавшие от его плаща, окружали его словно облаком. За мостом, у церкви Святого Николы в Хамовниках, он остановил такси. В гостиницу "Украина" он вернулся задолго до того, как Никита закончил свои амурные дела.

Сообщение было коротким и сжатым, как смертный приговор суда. Прописные буквы и цифры были напечатаны на толстом листке бумаги, и Гримальди расшифровал сообщение в ненадежном уединении своей квартиры на Ленинградском проспекте, сверяя шифрованные группы с изданием "Анны Карениной" 1965 года. Удивление его нарастало по мере того, как он переносил каждое новое слово на вырванный из блокнота листок, лежавший на столе рядом с запиской Калинина.

17 часов 20 минут. Не могу связаться с тобой, уже слишком поздно. Оставляю эту записку в тайнике на случай, если со мной что-то случится и наша встреча не состоится. В Парижском представительстве Торгпредства случайно встретил молодого офицера Тринадцатого отдела КГБ, который оказался тем самым человеком, следившим за тобой четыре года назад в "Национале" и в Большом. Он узнал меня и вспомнил, что видел меня тогда в театре. Спрашивал, знакомы ли мы. Я сказал - нет, но он не поверил. Поэтому я срочно вернулся, чтобы предупредить тебя. От пограничников узнал, что в 17.05 этот офицер тоже прилетел в Москву. Уверен, что он будет расследовать наши с тобой связи. Если мы не встретимся сегодня, прошу тебя - уезжай немедленно. Твой преданный друг.

"Твой преданный друг...". Гримальди потер глаза. В комнате было совершенно темно, за исключением желтого круга света от лампы, падавшего на поверхность стола и на разложенные бумаги. Холодный озноб сотрясал все его тело. Преданный друг на встречу не явился. Его преданный друг наверняка уже арестован, наверняка его пытают. Может быть, они уже убили Калинина.

Внезапно Гримальди подумал, что за его квартирой уже может быть установлено наблюдение и что за время его отсутствия в ней могло быть установление несколько скрытых микрофонов. Искать их было бессмысленно, к тому же и времени почти не оставалось. Его преданный друг, должно быть, уже рассказал все, что ему было известно. Мало кто из людей мог вынести изощренные пытки.

Гримальди снова посмотрел на письмо Калинина. В нем была еще одна строчка, второпях нацарапанная в самом низу, и он расшифровал ее, заранее решив, что это последний привет человека, одной ногой стоящего в могиле.

"Его имя - Дмитрий Морозов", - были последние слова Калинина.

Дмитрий Морозов... Знал ли он это имя, слышал ли его раньше? Гримальди попытался сосредоточиться, однако он был слишком взволнован. "Расслабься, приказал он себе.
– Успокойся и попытайся вспомнить. Думай, Гримальди, малейшая деталь может быть решающей. Кто такой Дмитрий Морозов?"

Он погрузился в тайники своей памяти. Где и когда он встречал эту фамилию? Он был уверен в том, что это было не в Москве. Может быть, много лет назад, в Нью-Йорке или в Вашингтоне, когда он работал в советском отделе ЦРУ? Кто, черт возьми, такой этот Морозов?

Давние воспоминания медленно всплывали в памяти. В сталинские времена в НКВД был один Морозов, но его звали иначе. Николай... нет, Борис... полковник Борис Морозов, заместитель начальника Второго Главного управления. Воспоминания становились все отчетливее, и Гримальди вспомнил с этим именем было связано что-то необычное. Ах, да! Конечно же, его жена, еврейская поэтесса Тоня Гордон! Ее расстреляли в 1953-м, в то время как у нее было двое детей: Александр от первого брака, и второй ребенок - сын того Морозова.

Гримальди сидел неподвижно, глядя на послание Калинина. Дмитрий Морозов. Наверняка это сын того самого Бориса Морозова. Отец сгинул двадцать лет назад, успев переправить приемного сына Александра в США. Он сам видел рапорт ФБР, согласно которому мальчик поселился в Бруклине с какими-то дальними родственниками по материнской линии.

"Два брата, - думал он, - родной и приемный сыновья одного из высокопоставленных сотрудников КГБ. Один жил в Америке, другой остался в Москве". Один из них стал шпионом, сотрудником спецслужбы, и Гримальди задумался о том, как могла сложиться судьба второго.

Он встал и подошел к окну, глядя вниз на улицу. Перед домом взад-вперед расхаживал милиционер. Проехала, рокоча двигателем, старенькая светло-синяя "победа", скрылась за углом, свернув в переулок.

Гримальди закрыл шторы, отошел от окна и разорвал на мелкие клочки записку Калинина и листок из блокнота, на котором он расшифровывал ее содержание. Сложив обрывки в пепельницу, он поджег их своей золотой зажигалкой. Некоторое время он смотрел, как горит бумага, затем выбросил пепел.

Итак, Дмитрий Морозов стал офицером КГБ, и весьма опасным к тому же. Московский центр направлял на работу в Западную Европу самых лучших, проверенных сотрудников. Тринадцатый отдел посылал на Запад самых опытных своих убийц. Этот Морозов сумел изловить и Калинина, единственного друга Гримальди, который у него когда-либо был. Может быть, он уже убил его.