Борроуклиф, сохраняя неизменное хладнокровие и видя превосходство своего отряда как по численности, так и по снаряжению, выслушал его до конца, а затем ответил в своей обычной манере:

–  Отдаю честь вашей логике, сэр! Доводы ваши неопровержимы, а вывод неоспорим. Доверьте достойных матросов попечению честного Дрилла, который накормит и напоит этих людей. А мы тем временем посидим за бутылкой вина, привезенного, как уверял меня мой друг Мануэль, с южного берега острова Мадейры, чтобы его выпили в холодной Британии, и обсудим условия вашего возвращения в колонии… Клянусь собственным языком, эти негодяи повеселели от моих слов! Они чувствуют, сэр, что потерпевшему крушение моряку нужнее кусок мяса да кружка пива, чем такие никчемные вещи, как штыки и абордажные пики!

–  Сейчас не время шутить!
– нетерпеливо воскликнул молодой моряк.
– У вас численное превосходство, но поможет ли это вам в смертельной схватке, еще неизвестно. Мы пришли сюда не просить об условиях, а диктовать их. Следует спешить, сэр, обстоятельства не терпят промедления.

–  Я предложил вам насладиться тремя самыми древними радостями из числа доступных человеку; едой, питьем и сном. Чего вы требуете еще?

–  Чтобы вы приказали своим людям отступить и освободить занятые ими проходы. Я мирно уведу моих матросов, ибо здесь находятся лица, не привыкшие к подобным зрелищам. И, прежде чем возражать мне, подумайте, как легко эти отважные молодцы могут сами проложить себе дорогу - ведь ваши силы разбросаны.

–  Ваш товарищ, капитан Мануэль, человек опытный, скажет вам, что подобный маневр будет противоречить всем правилам военного искусства, поскольку в тылу у вас остается такая превосходная сила.

–  Мне некогда выслушивать ваши глупые шутки!
– воскликнул возмущенный Гриффит.
– Вы отказываетесь беспрепятственно выпустить нас из аббатства?

–  Да.

Гриффит взволнованно повернулся к дамам и знаком приказал им удалиться, ибо был не в состоянии выразить свое желание словами. Настало глубокое молчание, затем он еще раз примирительно обратился к Борроуклифу.

–  Если Мануэль и я возвратимся в нашу тюрьму и отдадим себя в руки английского правительства, - сказал он, - сможет ли остальная часть отряда беспрепятственно возвратиться на фрегат?

–  Нет!
– ответил офицер, который, видя приближение роковой минуты, постепенно терял свой шутливый тон.
– Вы и все остальные, кто намеренно нарушил покой нашей страны, должны нести ответственность!

–  Тогда защитит господь невинных и правых!

–  Аминь!

–  Прочь с дороги!
– закричал Гриффит, бросаясь к солдатам, которые загораживали дверь.
– Дорогу, или вас поднимут на пики!

–  Целься, ребята!
– приказал Борроуклиф.
– Но курков не спускать, пока они не двинутся с места.

Обе стороны начали постепенно готовиться к бою: бряцало оружие, слышались сдержанные ругательства и угрозы. Сесилия и Кэтрин закрыли руками лица, чтобы не видеть ужасного зрелища, которое должно было открыться с минуты на минуту. Но Элис Данскомб смело стала между пиками и мушкетами, и голос ее остановил уже было поднятые руки:

–  Выслушайте меня, люди, если вы действительно люди, а не дьяволы, жаждущие крови, и были созданы по подобию того, кто умер ради вашего спасения! Вы называете это войной? Неужели это слава, которая должна согревать сердца даже глупых и доверчивых женщин? Неужели в угоду вашей жажде побед должны быть разрушены мирные семейные очаги? Неужели можно убивать людей лишь для того, чтобы потом на пирах хвастаться этим грязным делом? Отступите, британские солдаты! Если вы с честью носите мундир, дайте пройти женщине! И помните, что первый ваш выстрел, попадет в ее грудь!

Ее повелительные слова и властный вид заставили солдат податься назад и освободить для нее проход через ту самую дверь, о которой говорил Гриффит, требуя пропуска для себя и своего отряда. Но Элис, вместо того чтобы двинуться вперед, медлила и, казалось, сразу утратила свою удивительную силу воли. Она стояла неподвижно, словно приросла к месту, устремив на дверь полный ужаса взор. В этот миг на пороге появился лоцман в скромной одежде людей своей профессии, но вооруженный, как принято у моряков. Еще мгновение он молча наблюдал открывшуюся ему картину, а затем спокойно выступил на середину комнаты, не сводя с присутствующих испытующего взгляда.

Англичане, опустите оружие!
– приказал вошедший.
– И вы, борцы за священную свободу, не проливайте даром крови! Склонись, гордый британец, перед могуществом Тринадцати республик!

–  Ага!
– воскликнул Борроуклиф, решительно сжимая в руке пистолет.
– Дело осложняется. Этого человека я не включил в число моих противников. Не Самсон ли это, который может мановением руки все изменить? Опустите ваше оружие, маскарадный гость, или я дам сигнал пистолетом, и ваше тело изрешетят десятки пуль.

–  А ваше тело - сотни!
– ответил лоцман.
– Эй, там, все сюда! Самоуверенный джентльмен сейчас поймет свою слабость.

Не успел он договорить, как до слуха присутствующих донесся резкий свисток боцманской дудки, который, постепенно усиливаясь, проник под сводчатый потолок столовой и, казалось, заполнил самые отдаленные уголки аббатства. Раздался топот множества ног, и в комнату ввалилась большая толпа. Моряки гнали перед собой испуганных солдат Борроуклифа, охранявших вестибюль. Галерея тоже была забита людьми.