– Ну-ну, - приговаривала она.

Я сел и огляделся, надеясь, что никто меня не видит. Ведь я не хотел выглядеть как псих в палате для душевнобольных. Люди будут говорить.

– Извините, - сказал я.

– Все в порядке, - проговорила Сара.
– Я не собираюсь рассказывать что-нибудь докторам. Вам лучше уехать в Чикаго - в любом случае. Вы действительно знаете тех людей, о которых рассказывали?

– Да. Но в чем дело, неужели вы никогда не встречали знаменитостей?

– Конечно, встречала. Наполеона, например, или того парня, который называет себя Гитлером.

– А вы предполагали, что подлинные вещи должны быть только в определенном месте?

Она широко улыбнулась, показав мне ряд хорошеньких детских зубов.

– Хорошая мысль.
– Она встала.
– Если вы еще будете в Вашингтоне, попробуйте заглянуть ко мне.

– Вы намекаете, что захотите иметь дело с бывшим душевнобольным?

– Конечно, - ответила она.
– У нас нехватка мужчин.

– Похоже на комплимент. Скажите, а как дела у Диксона?

Ее улыбка исчезла. Покачав головой, она снова присела рядом.

– Не очень хорошо. Он теперь на шестом этаже. Ему уж точно не попасть на раннее заседание совета.

– Вот черт! А тот моряк, который все время молчал, м-м-м, как вы называли его состояние?

– Кататония, - ответила она и засмеялась.

– Что здесь смешного?

– Мне не следует смеяться. Помните, какой шум он устроил, когда мы кормили его из трубочки?

Я несколько раз помогал ей и санитарам кормить этого парня смесью из томатного сока, молока, сырых яиц, мясного пюре и лекарств. Если больные отказывались есть, им вливали всю эту стряпню прямо в горло через трубочку. А этот парень, который отказывался говорить, но был обычно спокойным, просто приходил в ярость, когда в его горло пытались вставить трубку.

– Он заговорил, - сказала Сара.
– Ему провели несколько сеансов шоковой терапии, и он заговорил. Он рассказал нам, почему так сопротивлялся, когда мы кормили его через трубку.

– Так почему?

– Он думал, что это была клизма, но мы вставляем ее не в то место.

Мы смеялись и смеялись. Я хохотал до слез, но на этот раз по-другому: эти слезы уже не были горькими.

Сара поднялась.

Я тоже встал.

– Удачи вам, - сказала она, дотронувшись до моего лица.
– Попробуйте поспать.

– Я постараюсь, - сказал я и сел.

Она повернулась: красивые ноги. Я целыми часами думал об этих ногах. В палате сумасшедшего дома нечего больше делать.

Я вытер свои щеки, думая о том, какой сладкой и лукавой была эта маленькая сучка. Она понимала, что я сдерживал себя, знала, что несмотря на гипноз, я не все рассказывал доктору Уилкоксу.

Черт, были вещи, которые я не мог ему рассказать. Некоторые двери никогда не откроются. Или вся эта мешанина событий, образы, преследовавшие меня в окопе, были просто горячечным бредом, который охватил меня тогда?

Как, мать твою, точно умер Монок? Его застрелили. Кто застрелил его?

Конечно, япошки. Не будь идиотом.

Но почему тогда на его груди были черные обгоревшие пятна в том месте, где прошла пуля? Почему, в конце концов, пулевое отверстие было таким большим, что туда можно было кулак засунуть?

Это был выстрел с близкого расстояния. Кто-то застрелил его с близкого расстояния.

Из пистолета, это очевидно. А они были у всех нас:

У Барни, д'Анджело, у двух солдат и у меня.

У меня.

Похоже, я держал свой пистолет в руках, когда заметил следы пороха на брезентовой куртке Монока.

Я выпрямился, закрыв лицо руками. Нет, я не сказал Уилкоксу об этом. Я никогда об этом не говорил. Я никому не сказал, что, кажется, видел, как это случилось. Как убили Монока. Но я, черт возьми, "подавил" эти мысли, упрятал их глубоко в своей долбаной голове. И я не мог, не должен был вспоминать этого.

Это я убил тебя, Монок? Потому что ты кричал и мог выдать всех нас, и поэтому я убил тебя?

2

– Рядовой Геллер!

Это был капитан. Он стоял в дверях конференц-зала.

– Пожалуйста, заходите.

Я зашел.

– Мы обсудили ваш случай, - заговорил капитан, усаживаясь за стол. Я остался стоять.
– На нас произвело большое впечатление ваше быстрое выздоровление. Мы пришли к выводу, что вы полностью готовы к возвращению в общество.

Перед ним на столе лежали какие-то бумаги с подписями; он вручил их мне.

Восьмая статья.

– А вот ваша с честью заработанная награда, - сказал он, передав мне маленькую коробочку.