– А с кем нам из-за стен выходить?
– громко спросил рыжебородый.
– Самые лучшие в земле лежат.

– Значит, выйдем сами, - бросил Окассен.
– Пока есть род, мы ему служим. Жизнью и смертью.
– Он вдруг повернулся к хозяйке: - Скажи слово, Хель.

Она вздрогнула, будто просыпаясь, встала. Все взгляды скрестились на ней. Мэю вдруг почудилось, что она похожа на сверкающий клинок.

– Род есть, - сказала она тихо, и этот голос громом отдался в их ушах.
– И доблесть - не только в песнях. Ты прав, Окассен - нам нельзя оставаться в Ландейле. Здесь нас видят любые глаза. Мы уйдем.

– Что же, город бросить?
– недоверчиво спросил низенький смуглый воин со шрамом через все лицо.

– Город бросить - все вернуть, Ивэйн, - ответила Хель.
– Город нас сейчас по рукам и ногам вяжет.

– О-сво-бо-дить?
– тихо и разделено произнес Окассен, жестким взглядом впиваясь в Хель. Воины замерли, как будто хмель на мгновение слетел с них.

– Последнее же...

– Есть потери тяжелее, - Хель помолчала, коснувшись браслета. И цели выше. Помните, как в той песне - исчезнуть, чтобы вернуться. Мы исчезнем...

– И вернемся, - подхватил Окассен.

Все, кто сидел, встали, и виночерпий застыл. Окассен вырвал из ножен меч и с грохотом бросил его на стол.

– Подчиняюсь тебе во всем, Хель из Торкилсена!

– И я подчиняюсь!

– И я...
– один за другим воины клали ладони на рукояти мечей. Мэй, забытый всеми, большими глазами смотрел на эту странную клятву.

– Значат, решили, - проговорила Хель, касаясь пальцами рукояти меча Окассена...

Пир продолжался. Снова пели песни, теперь уже громко и бессвязно. Густой чад стоял в трапезной. С площади неслись веселые вопли. Кто-то уже уронил голову на стол. Мэй чувствовал, что у него слипаются глаза. Он положил куда-то скрипку, прислонился к стене, и вдруг его кто-то взял за руку.

Это была Хель. Мэй даже не заметил, когда она ушла из-за стола. Она была чуть ниже его, такая тоненькая, почему-то притихшая, совсем иная - сколько у нее лиц?!

– Пойдем, - шепотом сказала она.
– Они еще долго будут здесь... Зачем это нам?

Мэй пошел за ней. За дверью было совсем темно. Хель шла впереди, потом тихо проговорила:

– Ступеньки.

Лестница вела вверх. То ли Хель замедлила шаг, то ли Мэй поторопился, но он наступил не ее шлейф. Хель, вскрикнув, качнулась, и Мэй едва успел подхватить ее.

– Осторожнее, - жалобно сказала она, высвобождаясь. И пошла дальше.

Наконец они пришли в небольшую комнату с полукруглым застекленным окном, из которого лился мерцающий свет. Посреди комнаты стояла невероятно широкая кровать под балдахином. Такие кровати Мэй видел когда-то в замке отца. Кроме кровати, в комнате были сундук и деревянное кресло.

Хель подошла к кровати, которая была ей выше пояса, громко вздохнула:

– Ну вот, постель не разобрали. Помоги, Мэй,

"Она запомнила мое имя", - удивленно подумал Мэй. Вдвоем они свалили на пол подушки, стащили покрывало и откинули перину. Мэй хотел взбить ее, но Хель воспротивилась:

– Ни к чему это! Отвернись.

Мэй послушно отвернулся. Хель долго возилась за его спиной, что-то зло шептала, потом затрещала ткань, простучали по полу босые ноги, и Мэй услышал:

– Все уже. Поворачивайся.

Хель уже взобралась на кровать и взбивала кулачком подушки, устраиваясь поудобнее. Сброшенное платье, как притаившийся звереныш, лежало на полу. Мэй поднял его и долго раскладывал на сундуке, невольно гладя теплый и мягкий бархат. Ему вдруг пришла мысль, что и волосы у нее должны быть такими же мягкими и теплыми. Ему до смерти захотелось потрогать их, и он покраснел.

– Иди сюда!
– позвала его Хель.
– Поставь кресло поближе и садись. Поговорим.

Мэй с трудом сдвинул тяжелое кресло, подтащил его к кровати. Хель лежала на боку, подперев щеку ладошкой. Светлые волосы, рассыпавшиеся по подушке, бледное лицо, руки - все это казалось туманным, и только глаза, блестевшие от лунного света, были живыми, пристальными.

– Расскажи что-нибудь, - потребовала она, не сводя с него взгляда.

– О чем?
– растерялся Мэй.

– О чем хочешь. О себе расскажи.

Мэю не очень хотелось, но перечить ей он не мог. Он начал, запинаясь, потом разговорился и не заметил, как рассказал ей все до конца. И о матери, которая была подвладной отца, барона Дориана Синнальского, и о том, как по приказу отца ее забили плетьми, и о том, как растили его в замке - нелюбимого и никому не нужного. Как умер отец с перепою, а он ушел, пристал к бродячим музыкантам, с ними и пришел в Ландейл, мастер Гарен взял его в ученики...

Он запнулся, вспомнив сегодняшнюю церемонию - наверно, она думает, что он глупец, - и вдруг Хель тихо проговорила: