Он посмотрел на часы, поддернув рукав комбинезона, - и что-то показалось ему странным. В сознании остался легкий осадок удивления, но выяснить причину этого непонятного удивления он не успел, потому что вдалеке послышался гул приближающегося атомовоза...

Вагон был полупустым. Он быстро оглядел людей, сидевших в креслах, и узнал седого мужчину со старомодной черной тростью на коленях.

Мужчина читал книгу, он мог отсюда, от дверей, даже разобрать

ее название: "Грозное лето" Флида. Такого названия и такого автора

он никогда не слышал, но ведь это еще ни о чем не говорило. Поспешных выводов он делать не собирался. Мужчина жил в доме напротив, он часто гулял с собакой по утрам и тоже, кажется, работал в каком-то НИИ... Впрочем, весь их поселок работал в разнообразных НИИ, которых за последние десятилетия развелось под Москвой так много, что этот район шутливо называли районом "самой высокой в Системе плотности мозгов на квадратный километр".

Седой мужчина натолкнул его на мысль: может быть, прежде чем ехать в Космоцентр, заглянуть домой и хотя бы переодеться? И так уже весь вагон с любопытством вглядывается в его костюм... Заодно проверить, есть ли ЗДЕСЬ квартира, в которой живет Андрей Громов, бывший единственный член экипажа экспериментального корабля "Вестник", а теперь непонятно кто...

Внезапно ему пришла в голову совершенно дикая мысль, дрожью отозвавшаяся в утомленном мозгу. Что если в ЭТОМ мире существует свой Андрей Громов и сейчас они столкнутся лицом к лицу?! Он обругал себя за эту мысль и почти успокоился.

...И вот наконец встреча с Димычем и Ритой, и оказывается, в Большой Космос отправился Бизон...

"Остановимся. Если Зонин на борту "Вестника", значит... Что значит?.. Значит, там нет меня. Шедевр логических построений, ничего не скажешь... А эти... Как их?.. А, приборы... Взбесившиеся... приборы... Розовый туман... Не случайно, не случайно... "Вестник" в космосе... Я на Земле... Розовый туман... Бизон взбесился... "Вестник" утонул в розовом тумане... Читает "Грозное лето" Флида..."

– Неплохо, неплохо...
– пробормотал он, уткнувшись лицом в сгиб руки.

Ему показалось, что диван мягко закачался.

– Не ду... ри...
– шепнул он дивану, превратившемуся в мерцающий пульт управления.

Наполз розовый туман и пульт исчез.

Ему опять снился все тот же сон. Сон, который повторялся вот уже

три года, словно в механизме, ведающем сновидениями, что-то заело

и он постоянно - то чаще, то реже - выдавал именно его, чередуя с

другими, никогда больше не повторяющимися.

Ему опять снилась березка-сиденье и Таня. Она улыбается ему и ерошит

его волосы. Потом они идут через поляну и вдруг оказывается, что это уже не поляна, а холм, и Таня сидит, прислонившись спиной к стволу и обхватив колени руками, а он стоит рядом. Все как наяву, только деревья какие-то странные, никак не понять, березы это или высокие яблони, потому что сверху медленно падают в траву легкие розоватые лепестки. Это всегда его смущало и придавало сну оттенок непонятной аллегории. Они разговаривают и слова всегда одни и те же, так глубоко въевшиеся в память, что она воспроизводит их во сне с точностью магнитофонной записи.

"Давай поженимся, Таня", - говорит он, наклоняется и осторожно выпутывает из ее волос сухой березовый листок, крошит пальцами... Таня упорно смотрит на траву и с улыбкой качает головой. Веселой эту улыбку он бы не назвал. Он молчит, Таня уже не улыбается, а дальше во сне нет больше Тани, есть только ее голос. Как будто он смотрит фильм: низина, речка, в которой на тысячи осколков дробится солнце, холмы далеко за рекой и дубовая роща на холмах, а Таня остается за кадром, слышен только ее голос.

"Зачем?"

Шумят ветви и кажется, что со всех сторон тихонько хихикают.

"Я люблю тебя".

"Для тебя любить - значит, отдыхать возле меня, устав от мыслей о своей фантастической автоматике. Разве не так? Ты одержимый, а я для тебя просто тихая гавань, где ты можешь склонить свою усталую умную голову.

И весь ли ты со мной?.."

"Таня!"

"Подожди. Выслушай меня. Я согласна быть твоей тихой гаванью, но не больше. Да ты и сам понимаешь, что я права, согласись... А так хорошо нам обоим. Мы встречаемся и расстаемся, оставаясь самими собой, а это для меня очень важно..."

"Зачем прикрывать отказ многословием? Достаточно одного "нет"!"

Камера съезжает с холма в низину, под ногами вода, и стайки мальков мчатся врассыпную. Юркие тени над песчаным дном. Он бродит в воде, прямо в одежде, а сердце давным-давно суматошно колотится, предчувствуя беду, и не в силах предотвратить ее. Он не может приказать себе вернуться на холм, хотя знает, что сейчас произойдет непоправимое. В каждом сне он изо всех сил борется с собой, умоляет себя переломить что-то очень неподатливое, упрямое, засевшее внутри, он изнемогает от этой борьбы, но ничего не может сделать...