Новосибирск мне понравился. И мы с Людмилой решили в нем остановиться на жительство.

Глава вторая: Беркутов. Дополнительный допрос.

После совещания Колесов принялся меня воспитывать:

– Дима, до каких пор ты будешь из себя шута горохового корчить? Ведь стыдно же смотреть и слушать!

– Чувство юмора, прекрасное чувство, но к сожалению, друже, ты его напрочь лишен. Разреши высказать мне свое глубочайшее соболезнование. Я понимаю, что ты не виноват, таким уродился, и все же жаль, что тебе не дано познать всю прелесть этого удивительного чувства.

– Да пошел ты со своим чувством!
– обиделся Колесов.
– Тоже мне Жванецкий выискался! Я бы на месте шефа давно бы тебя выпер из управления. Что ты его постоянно достаешь? Совесть надо иметь!

– Потому ты, Сережа, не на его месте. Если это, не дай Бог, случится, половина управления разбежится. Я первым подам рапорт.

– Но я ведь серьезно.

– И я серьезно. Никогда в жизни не был так серьезен.

– Нет, с тобой совершенно невозможно разговаривать!
– сокрушенно вздохнул Сергей.
– Таким шефом, как наш, надо гордиться.

– Я и горжусь.

– Почему тогда постоянно к нему цепляешься?

– А это потому, чтобы он знал, что жизнь состоит не из одних только колесовых, в ней ещё есть место и беркутовым.

– Баламут ты, Дима! Не понимаю - как тебя Светлана терпит?

– Потому, что любит. Ты ведь вот тоже терпишь?

– Да, воистину: "Любовь зла, полюбишь и козла".

– Фу, как грубо и где-то по большому счету пошло! Вот тем, Сережа, соловей и отличается от вороны.

– Чем?
– не понял Колесов моей аллегории.

– Тем, что соловей своим пением поднимает настроение, а ворона карканьем - его отравляет.

– Это ты к чему?
– ещё больше не понял друг.

– Подумай на досуге. А я пойду доказывать, что моя интуиция стоит порой десяток таким умников, как вы с шефом.

Колесов посмотрел на меня, будто судья-женщина на злостного неплатильщика алиментов.

– Нескромный ты, Дима, - кисло улыбнулся он - вероятно начал понимать мою аллегорию про соловья и ворону.

– Покедова, начальничик сбоку чайничек!

– Бывай!
– вяло махнул он рукой, осознавая, что его попытка взразумить меня и поставить на путь истинный закончилась полным провалом.

А я ещё на совещании решил вновь встретиться с Людмилой Сергуньковой с симпатичным прозвищем Кукарача. Мне вдруг показалось, что либо она чего-то недоговорила, либо я её о чем-то не спросил, даже смутно догадывался - о чем именно.

Но Людмилы дома не оказалась. Ее соседка - молодая, полная, довольно миловидная, но ужасно растрепанная особа, на мой вопрос ответила:

– А шут её знает? Тут к ней мент повадился. Может быть, с ним слиняла.

Коретников - понял я.

– Капитан?

– А? Вроде бы. А зачем она тебе?

– Нужна по делу.

Она облизнула яркие губы, кокетливо подмигнула.

– Может я её заменю?

– Нет, - категорически отверг я её предложение.
– Я пока-что работаю в средней категории. Ты для меня слишком тяжела - боюсь не справлюсь.

– Подумаешь?!
– сердито фыркнула она и захлопнула дверь.

Да, но где же мне искать Сергунькову? Посмотрел на часы - половина третьего. Для её работы время ещё не наступило. Где же она может быть?

Вышел на улицу, сел в "Мутанта" и решил немного подождать. Закурил. Ждать пришлось недолго. Минут через пять я увидел Людмилу, плавно и гордо несущую свое роскошное тело, а сбоку к ней прилипился Толя Коретников и говорил ей что-то нежное и возвышенное, даже делал в воздухе этак ручкой, будто декламировал стихи. Людмила улыбалась и согласно кивала головой. Они, увлеченные друг другом, ничего и никого вокруг не замечали. Когда поравнялись с "Мутантом", я рявкнул из окна машины:

– Капитан Коретников!

От моего рева у Толи натурально подогнулись ноги. Он вытянул руки по швам, растеряно покрутил головой, а затем, задрав подбородок, посмотрел наверх, решив вероятно, что это его позвал Сам.

– Капитан Коретников, вы почему тут позволяете, понимаете ли, в рабочее время?! Непорядок!

– Ой, Дима!
– разулыбалась Людмила, увидев меня.
– А ты что тут делаешь?

– С вами все ясно, женщина. Вы вольны делать все, что заблагорассудится. А вот капитан пусть объяснит?

Наконец и Коретников узрел источник рева. Лицо его стало красным, глаза - непредсказуемыми.