– Понятно, - пробормотал он потеряно. Хотя, согласитесь, разобраться во всей этой галиматье, ахинее было просто невозможно. Одна надежда, что все это ему снится, или при переходе улицы его сильно шарахнуло автомобилем и сейчас он лежит в травматологии в коме, потому и лезет в голову черт те что.

Блондинка посмотрела на наручные изящные часики, спохватилась:

– Совсем я с вами заболталась! У меня ж кормление. Не желаете овсянной кашки?

– Нет, спасибо.

– Жаль. Некоторым нравится. Со мной как-то даже один статист кушал, с гордостью проговорила она.
– Ну, я пойду. До свидания! Ежели пожелаете со мной встретиться, то сделайте по телефону заказ на пятьдесят второй номер.

– Хорошо. Обязательно сделаю, - пообещал Орлов, только чтобы поскорее избавиться от этой ненормальной Венеры с ядреным, пахнувшим парным молоком телом.

Когда она ушла, то Григорий обнаружил безобразно толстого господина, сидящим напротив через проход. Маленькие, заплывшие жиром глазки толстяка с интересом рассматривали Орлова. В них было сочувствие и понимание.

– Вы с ней поосторожнее, - пропыхтел он, словно паровоз. Слова давались ему с большим напряжением. Видно "кочегар" ещё как следует не растопил топку и его КПД был пока близок к нулевой отметке.

– Отчего же?

– Так как она, кроме своих прямых обязанностей, является ещё осведомителем тайной полиции.
– От такой длинной фразы лоб толстого покрылся испариной. Он достал носовой платок, вытер его.

– А какие же её прямые обязанности?

Мужчина недоуменно взглянул на Орлова.

– Но это знает каждый. Давать молоко и удовлетворять желание мужчин. Вы, вероятно, статист?

– Почему вы так решили?

– Только оторванный от жизни статист, может задать подобный вопрос, объяснил вконец измачаленный разговором толстяк.

– А кто такой - статист?

Теперь лицо его выразило страх и смятение. Вероятно он уже пожалел, что позволил своему любопытству втянуть себя в этот неприятный разговор.

– Статист - это тот, кто фиксирует время и события, - хмуро проговорил толстый.

– Историк по-нашему?

– По-вашему?
– Лицо толстяка теперь было растерянным и несчастным, а маленькие глазки ничего кроме ужаса не выражали. Теперь он клял себя почем зря за то, что завязал разговор с незнакомцем.
– Послушайте, а вы не шпион?
– жутко и таинственно прошептал он.

– Нет, я командировочный. А шпионом работаю по совместительству, пошутил Григорий. Но, как уже убедился, его шутки в этом чокнутом автобусе принимались за чистую монету. Вот и сейчас, этот упитанный господин с благополучным лицом сильно струсил от его слов, побелел лицом, а тучные складки побородка затряслись, будто свиной студень.

– И с к-ка-аким з-за-а-аданием п-п-при-и-были?
– жутко заикаясь промямлил он.

Орлов решил идти до конца. Сказал с воодушевлением и жизнерадостной улыбкой:

– Взорвать ваш город к чертовой матери!

– О-ой!
– протяжно, жалобно выдохнул толстячк и потерял сознание.

В это время за окном Григорий увидел город. Он появился внезапно, словно вырос из-под земли, как призрак. Автобус, как норовистый Орловский рысак, встал на дыбы и протяжно заржал, извещаяя пассажиров о скором окончании путешествия.

– Ну ты даешь, Агдам, - добродушно рассмеялся Корсар.
– Зойка права, ты не иначе бегал сегодня ночью к Изабелле. Ох, достукаешься ты у меня, добегаешься. Разберу, к такой матери, на запчасти. Тогда побегаешь.

Пассажиры оживились, стали собираться.

– А вам куда, гражданин?!
– завизжала вопросом кондукторша Зойка.

Орлов понял, что она обращается к нему. Ответил:

– Мне бы в гостиницу, если конечно можно.

– В гостиницу?
– И без того глупые Зойкины глаза, стали совсем никакими, а наклеенные ресницы захлопали, как крылья бабочки.
– Гостиница, гостиница.
– нараспев повторяла она незнакомое слово, даже "попробовала" его на свой "компостер", но так и не смогла понять, что же оно означает. Спросила:

– А что такое - гостиница?

Григорий был в замешательстве и никак не мог сообразить, что ответить кондукторше. Труднее всего объяснять самые простые и очевидные вещи. Его выручил старичок-ренегат, несостоявшийся производитель.

– А это на Первом бесовском переулке, дом старика Агапкина. У него хлюндявые живут.

После его слов и Зойка, и все пассажиры посмотрели на Орлова с явным презрением.

2. Заседание Совета.

Главный колокол храма Святого Линитима Искусителя набатно прогремел: "Бум! Бум! Бум!", возвещая жителей города о восходе солнца. Вслед за главным, весело и возбужденно зазвенькали, запели колокола поменьше, выводя бодрящую и торжественную мелодию "Да здравствует наш несравненный и замечательный правитель Пантокрин Великий". Солнечный диск был окрашен в национальные цвета: красный и черный. Создавалось впечатление, что над городом восходит красно-черное знамя в облачении великолепной солнечной короны. Конечно же это была иллюзия, созданная с помощью оптических ухищрений и лазерных светофильтров умельцами города, но, согласитесь, иллюзия удалась на славу. Она тешила самолюбие правителей города. Казалось, что их черно-красный флаг восходит над всем миром. Главному изобретателю этого чуда Даниле-мастеру по указу Наисветлейшего выкололи глаза - чтобы не мог видеть своего детища, и отрезали язык - чтобы не смог о нем рассказать. Вообще-то флаг прежде был трехцветным. Но, однажды, умелец, отвечающий за сине-голубой светофильтр внезапно скончался от теплового удара, не оставив после себя учеников. Никто другой не знал, как сделать сине-голубой цвет. В воздухе запахло национальной катастрофой. Тогда-то и был созван Высший Совет города и с подачи Наисветлейшего принял закон: "О новом флаге города". Пантокрин Великий его утвердил. И на следующее утро взошло уже черно-красное "солнце".