– Это нужно прежде всего вам.

– Все это, конечно, замечательно, Господи. Но только я вряд ли смогу принять ваше предложение.

– Почему?!
– удивился Иисус.

– Ну, посудите сами, как я могу оставить в беде рабочего Астахова, оказавшегося в тюремных застенках лишь потому, что пытался мне помочь? Это было бы непорядочно с моей стороны. Верно?

– Значит, у него такая судьба, - сухо ответил Иисус.

– Не знаю, не знаю. Но только я вряд ли буду чувствовать себя здесь комфортно, - Олов показал на дом, - когда есть этот ужасный город, где рабочие живут в резервации, а хорошие люди томятся в сумасшедшем доме. Вы меня простите, Господи, но только я так не могу и вынужден отказаться от вашего предложения.

– Вы слишком горды и самонадеяны, брат, - совсем опечалился Бог. Неужели вам не надоело терпеть надругательств и издевательств нечистой силы? Усмерите свою гордыню. Все давным-давно предопределено Космосом. Что можете вы - слабый и ничтожный?

– Возможно это и так. С вами трудно спорить. И все же я попытаяюсь. Извините!
– упрямо проговорил Орлов.

– В вас сейчас возобладала жажда мести, злоба и ненависть. Эти чувства от сатаны, брат.

– А вы предлагаете, чтобы я равнодушно смотрел, как Пантокрин издевается над людьми? Так что ли?

– А вы уверены, что вправе его судить?

– Уверен.

– Это великое заблуждение, Григорий Александрович. Вы забыли одну из самых главных заповедей: "Не судите, да не судимы будете". Усмирите свою гордыню. Она может далеко вас завести.

– При данных обстоятельствах мне глубоко безразлично - буду я судим или нет. Пантокрин - мой враг. И я не остановлюсь ни перед чем, чтобы с ним покончить. Или я его. Или он меня. Другого не дано.

– Значит, вы хотите освободить людей от страданий. Так?

– Во всяком случае, я попытаюсь это сделать.

– А вы никогда не задавали себе вопрос: возможно, что страдания им посланы свыше?

– Как это?
– озадачился Орлов.

– Что возможно сам Создатель послал им эти испытания?

– Но для чего?

– Ваши вопросы свидетельствуют, что вы никогда над этим не задумывались. А между тем, ваш великий поэт Лермонтов очень точно ответил на них в одном из своих стихотворений, сказав: "Хочу тоски, хочу печали, любви и счастию назло. Они мой ум избаловали и слишком сгладили чело". Страдания формируют душу человека. Человек никогда в жизни не страдавший никогда не поймет страдания другого.

– И что же вы предлагаете, Господи, - смирится?

– Смирение - не худшее качество человека, брат.

– Извините, но только я этого не понимаю и никогда не смогу понять. Слушать вместе с любимой красивую музыку, читать умные книги, пить с друзьями шипучее вино и печалиться о судьбе несчастной канарейки - это конечно замечательно...

– Какой канарейки?
– не понял Иисус.

– Это я для образности. Вспомнил поэта Есенина. Был у нас такой поэт.

– Я знаю.

– Так вот. Это все замечательно. Но при этом знать, что в городе Пантокрин издевается над порядочными людьми, губит и калечит души - это, по меньшей мере, непорядочно. Он мой враг, а с врагом по законам военного времени поступают однозначно - его уничтожают. И я не успокоюсь, пока этого не добьюсь. Зло должно быть наказано уже там, на Земле. Иначе теряется всякий смысл жизни.

– Жаль, что я ошибся в вас, брат! Очень жаль! Я искренне хотел вам помочь.

– Я понимаю. Спасибо вам за заботу и за хлопоты.

– Не за что. Кстати, меня предупреждали, что вы можете не согласиться на мое предложение. Но я, после того, что с вами случилось, этому не поверил.

– Вот видите, оказывается, у меня и там есть единомышленники, улыбнулся Григорий.

– В таком случае, желаю вам всего хорошего, брат! Прощайте!

– До сидания, Господи!

Не успел Орлов ещё закончить последней фразы, как вновь оказался в камере, где совершенно невозможно было дышать от запаха сырости и квашенной капусты. Истерзанное побоями и пытками тело его вновь заныло от сильной боли. В голове закопошились сомнения: "А может быть я зря не принял предложение Бога?" Но тут же прогнал эту мысль. Нет-нет, он поступил совершенно правильно. Только вот он забыл задать ему вопрос: что с ними будет? Впрочем, Бог вряд ли на него ответил бы. Если бы он знал будущее, то не прибыл бы сюда со своим предложением.

В это время дверь камеры открылась.

– Шпион, на выход, - раздался зычный голос надзирателя.

10. Неожиданная встреча.

Это уже была другая камера, самая обыкновенная, похожая на все тюремные камеры Матушки-России - грязная, сырая и холодная. У стен стояли две железные, привинченные к полу кровати. На одной из них лежал мужчина лет под сорок. При появлении Григория он вскочил. И столько участия выразило его благостное лицо к скромной персоне Орлова, и столько сочувствия было в его взгляде, что Григорий сразу понял, - тот попал сюда совсем неслучайно, а с определенной, вполне конкретной целью. Работали здесь топорно, примитивно, рассчитывая, очевидно, на таких же, как сами.

– Очень приятно познакомиться, господин шпион!
– проговорил сосед Орлова елейным голосом. И заулыбалось, залучилось его благостное лицо сетью мелких морщин.
– Разрешите представиться. Пешеход Анисим.

– Это что, прозвище?

– Нет, такая у меня смешная фамилия.
– И глядя на побои на лице Григория Анисим Пешеход, с наигранным страхом спросил: - Вас били, да?

– Обучали правилам хорошего тона. Заметно?

– Да уж... Это и меня могут так же?! Нет, я этого не вынесу. Нет!