Мужики в поисках оборотня перевернули все вверх дном.

Тряпки, вытащенные из здоровенных сундуков, устилали пол, путались под ногами; зеркало, висевшее над столом, было разбито, и острые осколки его усыпали штопанную льняную скатерть, дверцы большого шкафа были открыты, и все содержимое грудой валялось подле него. На полу, около печи, уткнувшись лицом в половицы, лежал мальчонка с окровавленным размозженным затылком. Степка повернулся к красному углу и хотел перекреститься, но лишь махнул рукой - кто-то предусмотрительно положил образа ликами вниз.

– Вот он. В подполье, гадюка, прятался!

Из квадратного люка, ведущего в подпол, показался широкомордый кряжистый парень. Одной рукой он тащил за шиворот обмякшее тело тщедушного мужичка, а в другой держал обломок жерди.

– Я его маленько того... Дышит еще...

– Молодец, Илюха!
– бородатый Ерофей помог втянуть безжизненного колдуна в избу и стал вязать ему руки подобранным с полу полотенцем.

– Чего ты с ним возишься! Прибить его, пока не очухался!

Мужики согласно закивали головами, и один из них даже несильно ткнул вилами в замотанную тканиной рану на ребрах пленника. Тот слабо застонал и пошевелился.

– У-ух!
– Мужики дружно, как один, отступили на шаг.

– Чур меня!
– воскликнул Степка и сложил кукиш из забрызганных кровью пальцев.

Лишь Ерофей остался стоять возле опутанного тряпками колдуна, дожидаясь, пока тот окончательно придет в себя.

– Чего ты ждешь?
– шепотом спросил Степка.
– Кончай его быстрей.

Оборотень открыл глаза и с усилием обвел взглядом окруживших его людей. Губы его дрогнули.

– Не я... Не я виноват... Само... Не хотел я... Все само выходит...

Мужики испугано переглянулись.

– Люди добрые... пожалейте... Иван... само оно как-то... Степан... Ерофей... само ведь... без зла...
– еле слышно шептал связанный.

– Смотрите!
– вскрикнул Степка и ткнул пальцем в скорченную фигуру пленника.

Босая нога колдуна медленно покрывалась бурой шерстью, укорачиваясь и худея на глазах, ногти на пальцах чернели и постепенно превращались в загнутые звериные когти. Раненный задрал голову, привстал, опираясь на локти и жутко захрипел, подвывая, губа его задралась, обнажив белые хищные клыки. Перепуганные мужики увидели, как быстро заходил вверх-вниз по горлу кадык и как лицо колдуна стало меняться, вытягиваться, заостряться, превращаясь в скалящуюся морду зверя.

Ерофей взмахнул кувалдой, и дьявольское создание, издав булькающий звук, повалилось на пол, забрызгивая некрашеные доски яркой, живой, словно ртуть, кровью.

Мужики в суеверном ужасе отступали все дальше и дальше от мертвого, но продолжающего меняться тела. Первым не выдержал Степка - матюгнувшись, он развернулся на месте и выбежал из избы на улицу. Вслед за ним устремились и остальные. Отбросив в сторону заляпанную кровавыми сгустками кувалду, последним вышел Ерофей.

– Солому тащите. Надо до конца дело довести.

Распотрошив сеновал, мужики обложили избу свежим терпким сеном и старой, позапрошлогодней, соломой. Ерофей достал огниво и сноровисто высек целый сноп искр. Солома занялась быстро, и вскоре пламя жадно обгладывало сухие сосновые бревна.

Жар заставил людей отойти подальше, за изгородь, и они молча стояли и смотрели, как полыхает подожженный дом, а потом, когда внутрь охваченного огнем сруба рухнула кровля, подняв в вечерний тихий воздух рои танцующих искр, молча и медленно пошли прочь, устало опустив топоры, рогатины и вилы.

Небо на западе затягивалось алеющими струпьями облаков.

1982 год.Пациент

– Здравствуйте, доктор, - мужичонка лет сорока боком протиснулся в скрипучую, на тугой пружине, дверь и вежливо уточнил: - Можно?

– Заходите...
– молодой врач внимательно осмотрел вошедшего.
– На что жалуетесь?

– Даже и не знаю, как сказать...
– пациент замялся, почесал затылок, поскреб заскорузлой ладонью нос.
– Понимаете, доктор, я сам нездешний, с Макарьина я. У нас медпункт сейчас не работает, я у врачихи дома был болеет она - так она мне направление к вам, в район, значит, выписала...

– Ну так что там у вас?
– недовольно повторил врач, думая о своем. Он вспомнил, что с минуты на минуту должна заскочить к нему кареглазая Леночка из лаборатории; шоколадка с любимыми ею орешками давно лежала в ящике стола, и молодой доктор уже заготовил целую речь, с которой он намеревался начать осаду ее неприступного сердечка, безмятежно бьющегося в груди под идеально белым, всегда, при любых обстоятельствах тщательно выглаженным медицинским халатом...

– Вот я и говорю - неместный я. В деревне-то про нас, Хохловых, давно всякие небылицы рассказывают, а вы тут люди умные, ученые, без всяких там суевериев...