Спускается под утреннею дымкой;

Уведай: нимфа стала невидимкой,

Когда решила деву я беречь

От столь постылых и столь частых встреч:

Божки лесные, полные печали,

Ей страстью безответной докучали.

И чахла нимфа бедная, не в силах

Взирать на стадо спутников унылых.

Я сжалилась, велела ей настой

Испить - настой чудесный, не простой:

Незрима козлоногому народу,

Она покой вкусила и свободу.

И лишь перед тобой возникнет снова

Коль не нарушишь клятвенного слова!"

И бог воспрял, и бог повторный дал

Обет - который для змеи звучал

Как трепетный, торжественный хорал.

Внимая, искрясь, вспыхивая, млея,

Чешуйчатая молвила Цирцея:

"Я женщиной была; дозволь опять

В обличье женском прелестью блистать!

Я Линия давно в мечтах целую...

Отправь меня в Коринф и плоть верни былую!

Склонись: я на твою дохну главу

И ты увидишь нимфу наяву".

К устам змеиным светлое чело

Пригнул Гермес - и чары унесло,

И оба нимфу зрят, смущенную зело.

Иль то мечта была? Иль не мечта?

Бессмертные мечтают неспроста:

Мечтанья их вещественны и сладки.

Палим любовью паче лихорадки,

Бог на мгновенье взмыл, вострепетав,

Но тотчас на ковер несмятых трав

Метнулся и касанием жезла

С томившейся змеи сложил оковы зла.

Свершив обет, он к нимфе устремил

Нежнейший взор; и, сдерживая пыл,

Шагнул; и, как ущербная луна,

Пред олимпийцем съежилась она

И всхлипнула; и, робостью объята,

Поникла, как цветок в часы заката.

Но бог согрел ей хладные ланиты

И страхи были нимфой позабыты:

Так утром раскрывается цветок,

Что для пчелы сберег сладчайший сок.

Они помчали в глушь лесов зеленых,

Чужды мирским сомнениям влюбленных.

Оставшись в одиночестве, змея

Меняла облик: с алых уст ея

Стекала пена и кропила травы

Росой, что стебли жгла сильней отравы.

Преображенья жуткого гроза

Палящий жар влила змее в глаза,

И не омыла их прохладная слеза.

И тело многоцветное горело,

И в адской муке извивалось тело:

Чешуйчатую радужную бронь

Окутал вулканический огонь

И, как под ярой лавой гибнут нивы,

Исчезли краски, блестки, переливы;

Погасли разом полосы и пятна,

И закатились луны безвозвратно.

Она лишилась в несколько мгновений

Всех драгоценностей, всех украшений,

Всех одеяний; не осталось боле

Ей ничего, помимо лютой боли.

Венец еще был ярок; но когда

Померк - змея исчезла без следа.

И голос нежный в пустоте возник:

"Мой Ликий, милый Ликий!" Этот вскрик

Растаял эхом на отрогах гор

Седых; и Крит не зрел змею с тех пор.

Вновь ставшая прекраснейшей женой

Где Ламия, в какой стране земной?

Она в долине, коей не минуть,

Когда в Коринф от моря править путь;

Что замкнута холмами той гряды,

Где кроются источники воды,

И цепью голых каменистых круч

Простершейся под сенью тяжких туч

На юго-запад... Луг был, тих и кроток,

От леса в расстоянии, что слеток

Покроет; а средь луга - озерцо;

И Ламия свое узреть лицо

В нем поспешила после стольких бед,

И все цветы клонились ей вослед.

Счастливец Ликий! В мире, столь пространном,

Дев не сыскалось бы с подобным станом

И ликом; для таких порой весенней

Аэды не слагали песнопений;

Невинна, беспорочна - и сполна

В любовных тонкостях искушена:

Ей от роду лишь час, но разум острый

Уже постиг, что боль с блаженством - сестры,

Кои в пределах плотской оболочки

Находят соприкосновенья точки,

Что мнимый этот хаос - в нашей власти

Разъять на гармонические части.

У самого ль Эрота ученицей

Была? И бог, пленившийся юницей,

Усердие и пыл вознаградил сторицей?