А затем увидел выходящих из дверей ублюдков-коротышек, он видел, как они выходили из дома Мэй Лочер.

Хотя, возможно, он и ошибался, потому что смотрел не на дом, он смотрел в направлении «Красного яблока». Уловив боковым зрением неясное движение, Ральф подумал, уж не Розали ли это, и повернул голову, чтобы проверить. Вот когда он увидел лысоголовых коротышек на веранде дома Мэй Лочер. Теперь Ральф уже не был полностью уверен, что видел, как открывалась входная дверь; скорее всего, он придумал эту часть, а почему бы и нет? Они ведь не шли по дорожке к дому миссис Лочер.

«Ты не знаешь этого наверняка, Ральф». Но он знал. В три часа утра Гаррис-авеню была столь же пустынна и тиха, как и лунные горы, малейшее движение сразу привлекало внимание.

Вышли ли док N1 и док N2 из дверей? Чем дольше Ральф размышлял над этим, тем больше сомневался.

«Тогда что же случилось, Ральф? Может быть, они появились из той невидимой защитной пленки? Или — как, насчет такого? — возможно, они прошли сквозь дверь, как призраки в фильмах о космических пришельцах!»

Безумие — но, скорее всего, именно так оно и было. «Что? Они прошли сквозь эту чертову ДВЕРЬ? О, Ральф, тебе необходима помощь. Тебе необходимо поговорить с кем-нибудь о том, что происходит с тобой».

Да. В одном он был уверен: ему просто необходимо поговорить с кем-нибудь до того, как это сведет его с ума. Но с кем? Больше всего подошла бы Кэролайн, однако она мертва. Лейдекер? Но ведь Ральф уже солгал ему о звонке в полицию. Почему? Потому что правда звучала бы как бред сумасшедшего. Как будто он заразился паранойей Эда Дипно — так люди подхватывают простуду. Разве это не наиболее вероятное объяснение ситуации, если смотреть на вещи трезво?

— Но это же не так, — прошептал он. — Они существуют на самом деле.

Как и ауры.

«Тернист и долог путь в Эдем, любимый… И следи за золотисто-зелеными следами мужчин в белом, пока ты в пути».

Рассказать кому-нибудь. Выложить все. Да. И он обязан сделать это до того, как Джон Лейдекер прослушает пленку с записью телефонного разговора и явится за разъяснениями.

В основном желая знать, почему Ральф солгал и что на самом деле ему известно о смерти Мэй Лочер.

Рассказать кому-нибудь. Выложить все.

Но Кэролайн мертва, Лейдекер еще недостаточно близок ему, Элен залегла в укрытии Центра помощи женщинам, а Луиза Чесс могла проболтаться своим подружкам. Кто же остается?

Ответ стал ясен, как только Ральф разложил все по полочкам, однако он по-прежнему испытывал внутреннее сопротивление при мысли, что ему предстоит поведать Мак-Говерну о происходящем с ним в последнее время. Он припомнил тот день, когда застал Билла сидящим на скамье в парке и оплакивающим старинного друга и ментора Боба Полхерста. Ральф пытался рассказать Биллу об аурах, но тот, казалось, не слышал его, Мак-Говерн был слишком занят, разыгрывая свою обычную сценку по поводу того, как плохо быть старым.

Ральф подумал об иронично приподнятой брови. О неизменном цинизме.

О вечно унылом вытянутом лице. О намеках, которые частенько заставляли Ральфа улыбаться, но вызывали и комплекс неполноценности. А потом еще отношение Мак-Говерна к Луизе: снисходительно бессердечное.

И все же дело обстояло несколько иначе, и Ральф знал это. Билл Мак-Говерн был способен на добрый поступок и — возможно, что более важно в данном случае, — на понимание. Они знали друг друга лет двадцать, а десять прожили в одном доме. Мак-Говерн был поверенным Кэролайн, и если Ральф не мог поговорить о происходящем с Биллом, с кем же ему тогда говорить?

Ответа, казалось, не было.

Туманные круги вокруг фонарей исчезли, когда начало проясняться небо на востоке, и к девяти часам утра установился теплый и ясный день — пожалуй, началось бабье лето. Ральф спустился вниз вскоре после окончания передачи «Доброе утро, Америка», решившись поведать Мак-Говерну о том, что с ним происходит (по крайней мере, то, в чем у него хватит духу признаться), пока не передумал. Однако остановившись у дверей апартаментов на первом этаже, он услышал шум душа и пение Уильяма Д. Мак-Говерна.

Тот напевал «Я оставил свое сердце в Сан-Франциско».

Ральф вышел на крыльцо, засунув руки в карманы. В мире нет ничего, абсолютно ничего, отметил он, что могло бы сравниться с октябрьским солнцем; почти ощутимо отступают прочь ночные тревоги. Несомненно, они вернутся, но в данный момент Ральф чувствовал себя отлично, несмотря на усталость и дурман в голове. День выдался просто великолепный, пожалуй, до самого мая едва ли выпадет еще один такой же чудесный денек. Ральф решил, что нужно быть круглым идиотом, чтобы не воспользоваться удачей.