Но эта одна жизнь.

«И все те… Никто из них ничего не знает, — спокойно подумал он. — Никто, кроме, возможно, Луизы… А Луиза одобрит мое решение. Кэролайн не поняла бы, но они такие разные».

Да, но имеет ли он право решать?

Атропос все понял по его ауре — становилось страшно от способности этого создания видеть.

Конечно, имеешь, Ральф, — на самом деле вопрос жизни и смерти сводится к следующему: кто имеет право. На сей раз ты. Так что скажешь? — Я не знаю, что сказать. Не знаю, что и думать. Я лишь хочу, чтобы вы все трое ОСТАВИЛИ МЕНЯ В ПОКОЕ!

Ральф Робертс поднял голову к потолку логова Атропоса и закричал.

Пятью минутами позже голова Ральфа вынырнула из-под старого склоненного дуба. Ральф сразу увидел Луизу. Женщина, стоя на коленях, смотрела на его обращенное вверх лицо сквозь клубок перепутанных корней. Он протянул перепачканную, в кровавых подтеках руку, и женщина крепко ухватилась за нее, поддерживая Ральфа, пока тот преодолевал последние ступени — искореженные корни, скорее похожие на перекладины переносной лестницы.

Ральф выбрался из-под дерева и лег на спину, жадно вдыхая свежий воздух. Никогда в жизни воздух не казался таким вкусным. Несмотря ни на что, он испытывал огромную благодарность судьбе за вновь обретенную свободу.

— Ральф? С тобой все в порядке?

Он повернул ее руку, поцеловал ладонь и положил сережки на то место, которого только что касались его губы.

— Да. Это твое.

Луиза удивленно разглядывала их, словно никогда не видела сережек ни этих, ни каких-либо других, — затем опустила в карман жакета.

— Ты увидела их в зеркале, ведь так, Луиза?

— Да, и тогда я разозлилась… Но вряд ли была сильно удивлена.

— Потому что ты знала.

— Догадывалась. Возможно, с того самого момента, когда увидела Атропоса в панаме Мак-Говерна. Просто я держала… Это знание… В тайниках мозга.

Луиза внимательно, как бы оценивающе, смотрела на Ральфа.

— Не будем сейчас говорить о моих серьгах — что произошло там, внизу?

Как тебе удалось выбраться?

Ральф испугался, что если она слишком долго будет разглядывать его, то узнает слишком много. К тому же, если он еще немного останется без движения, то уже не сможет пошевелиться, усталость наподобие огромного океанского лайнера разливалась в нем, пытаясь увлечь на дно. Ральф поднялся на ноги. Сейчас он не мог позволить себе утонуть.

Новости, сообщаемые небесами, были не так плохи, как он ожидал, но все же достаточно неутешительны — никак не меньше шести часов. Жители Дерри, не имеющие отношения к митингу по поводу абортов (огромное большинство, говоря прямо), садились за стол. Двери Общественного центра Дерри уже открыты; вход купается в свете софитов, тележурналисты ведут репортажи в прямом эфире о прибытии первых защитников права выбора, которым приходится проходить мимо Дэна Далтона и яростно размахивающих лозунгами «Друзей жизни». А неподалеку кто-то напевает любимую песенку старины Эда Дипно:

«Эй, эй, Сьюзен Дэй, сколько ты убила детей?» Что бы ни предстояло совершить ему и Луизе, сделать это необходимо в следующие шестьдесят или девяносто минут. Отсчет времени начался.

— Идем, Луиза. Надо торопиться.

— Мы возвращаемся в Общественный центр?

— Нет, не сразу. Сначала нам следует… Ральф понял, что не может ждать окончания того, что должен сказать.

Куда же, по его мнению, им следует отправиться сначала? В больницу Дерри? В «Красное яблоко»? К нему домой? Куда податься, если хочешь отыскать парочку благожелательных, но далеких от всезнания остолопов, вовлекших тебя и самых близких твоих друзей в мир боли и тревог? Или, вполне резонно, это они должны отыскать тебя?

«Возможно, они не хотят разыскивать тебя, любимый, Скорее всего, они прячутся, избегая твоего общества».

— Ральф, ты уверен, что… Внезапно он вспомнил о Розали, и сразу все встало на свои места.

— В парк, Луиза. Мы пойдем в Строуфорд-парк. Вот куда нам следует отправиться. Но по пути сделаем одну остановку.

Он повел Луизу вдоль ограждения, и вскоре они услышали ленивый шум разговоров. До Ральфа донесся и запах жареных хот-догов; после зловония логова Атропоса этот запах показался ему амброзией. А минуту спустя они вступили на площадку для пикников, расположенную рядом со взлетно-посадочной полосой N3.

Дорренс, стоя в самом сердце удивительной по красоте, разноцветной ауры, наблюдал за приземлением спортивного самолета. Позади него за столиком сидели Фэй Чепин и Дон Визи, между ними лежала шахматная доска.

Стэн и Георгина Эберли пили пиво, поджаривая над маленьким костром сосиски для хот-догов, нанизанные на специальные вилки.

На мгновение Ральф застыл как вкопанный, пораженный их красотой — преходящей, мощной красотой, составлявшей основу жизни Шот-таймеров. В голову ему пришла строка из песни двадцатипятилетней давности: