— Так вот, скажу я вам, что в белом шпате, доставленном из Гвианы в тысяча пятьсот девяносто пятом году, содержалось всего лишь двадцать унций золота на тонну руды. Смехотворно мало, едва ли ради этого стоило копать шахту в Англии, не говоря уж о том, чтобы ездить за тысячи миль и плутать в гвианских джунглях. Кроме того, как известно, никто, даже испанцы, еще не составил достоверную карту реки Ориноко, хотя их лучшие специалисты из Школы навигации и картографии в Севилье десятки лет продирались через эти гвианские заросли. А что касаемо золотых месторождений, то испанцы тут полагались только на слова нескольких замученных дикарей, но ведь каждый знает, что жертва готова сказать своему мучителю все то, что его воображение пожелает услышать. — Умолкнув на мгновение, он вновь воспользовался плевательницей. — Хотя главным виновником был испанский посол.

— Гондомар, — пробормотал я.

— Точно. Все знали, что король Яков находился под его влиянием. Гондомар вертел им еще почище Бекингема — конечно, в те дни его величали просто сэр Джордж Вильерс. И поговаривали, что Гондомар в ярости оттого, что Рэли получил эту жалованную грамоту. Видите ли, он ставил Рэли на одну доску с пиратами типа Дрейка. А вскоре также поползли слухи, что Вильерс больше не испытывает особого восторга от этой опасной затеи. Вот почему все восемь месяцев мы ждали, что плотники Петта не сегодня завтра побросают свои инструменты или, проснувшись однажды утром, мы узнаем, что «Сидни» сгорел дотла на своих киль-блоках.

Порыв ветра наполнил комнату неприятным, солоноватым запахом прилива. Я заметил пролетевшую мимо открытого окна серебристую чайку и покачивающуюся мачту полубаркаса, медленно поднимавшегося вверх по течению. Биддульф впал в молчание, и молотки на дровяном складе, казалось, застучали с небывалой силой.

— Но ничего подобного не произошло, — опять подначил его я. — Корабль отправился в плавание.

— Именно так. — Биддульф переместил табачную жвачку за другую щеку и пожал плечами. — Алчность заглушила и страх, и здравый смысл, как обычно и бывает. Деньги на снаряжение этого корабля и для найма команды уже собрали благодаря вкладчикам Королевской биржи — то есть теперь страх и здравый смысл обанкротили бы половину Лондона. И вот в июне семнадцатого года «Сидни» вышел из Лондона для воссоединения с остальными кораблями экспедиции в Плимуте. Его отплытие мне тоже удалось увидеть. Я глядел, как он поднял якоря и пошел вниз по Темзе от Вулиджа. Я видел также, что на доске с названием судна золотыми буквами написано «Филип Сидни», — задумчиво сказал он и добавил: — Странное название для корабля, не так ли? В честь какого-то поэта.

— М-да, — откликнулся я. — И правда странный выбор. — Мне уже приходило в голову, что, может быть, существует связь между этим кораблем и одной из книг по герметической философии, с которой я стирал пыль пару дней назад, — Spaccio della bestia triofante [145] Джордано Бруно, эзотерическое сочинение, восхваляющее религию древних египтян. Бруно посвятил свой трактат господину Филипу Сидни, который был не только поэтом и придворным, но также солдатом, погибшим, сражаясь с испанцами в Нидерландах.

— Как я и сказал, я видел, как это судно отправляется в свое первое плавание, — продолжал Биддульф. — Но понимал, что вижу его в последний раз. Я даже знал, что «Сидни» никогда уже не вернется в Лондон.

— Из-за Гондомара? — Кажется, я знал эту часть истории. Когда Рэли отчалил из Плимута, флотилия испанских военных судов, судя по слухам, должна была выйти из Ла-Коруньи. — Поговаривали, что испанцы пытались перехватить наши корабли.

— Нет, там было нечто большее. — Он поерзал на своем маленьком стуле, волосяная набивка которого прорвалась наружу. — В то время мне по службе приходилось просматривать контракты, связанные с этим кораблем. Через мои руки проходила документация на все корабли, а не только то, что касалось снаряжения и продовольственного обеспечения «Сидни». Я тогда отвечал за подготовку всех контрактов и писем, входящих и выходящих из министерства, за их подписание и отправку. В таких документах в основном описывались закупки товаров и леса, снастей и парусов и так далее. Флотилия кораблей, сами понимаете, — это все равно что стадо гигантских прожорливых хищников. Их надо обеспечить запасами воды и продовольствием, затем вымыть и начистить, как премированную скаковую лошадь, а потом они украшаются парусами, точно аристократки в галантерейных лавках или у портних. Я также проверял все чертежи и модели, сделанные судостроителями, — подытожил он, — наряду с контрактами на проведение работ.

— И что же вы поняли из контрактов на «Филипа Сидни»?

Его лицо оставалось бесстрастным.

— Я понял, что его капитан не собирается блуждать по притокам Ориноко. Понимаете, господин Инчболд, судно капитана Плессингтона вовсе не было похоже на остальные в этой флотилии.

Я почувствовал, как моя голова начинает пухнуть. Этот ромбольон и стук молотков вызывали ужасную головную боль.

— В каком смысле не было похоже?

— «Сидни» был первоклассным кораблем, — пояснил он. — То есть на нем могли установить более сотни пушек. «Дестини» была рассчитана только на тридцать шесть. Да, и с такой тяжелой артиллерией «Сидни», естественно, нуждался в глубокой осадке, как большинство наших первоклассных судов. Потому-то наши военные суда и лучше голландских, — добавил он, понизив голос, словно боялся, что голландские шпионы околачиваются рядом с его развалюхой. — И потому-то Кромвелю удалось наголову разбить голландцев в пятьдесят четвертом. Они вынуждены строить свои военные суда с небольшой осадкой, чтобы те могли пройти в их собственные прибрежные воды, а поскольку у них была небольшая осадка, то они не могли позволить себе такое количество пушек, как мы. Следовательно, мы имели значительно превосходящую огневую мощь. Один наш линкор с парой тридцатидвухфунтовых пушек легко мог бы разогнать весь флот. Испанцы со своими фрегатами, однако… впрочем, это уже совсем другая история, — с сожалением добавил он.

— Но осадка «Филипа Сидни», — вновь попытался я направить его в нужное русло, — была глубокой?

— Вот именно — глубокой. Это был прекрасный корабль для сражения, но непригодный для исследования рек в Гвиане. С такой глубокой осадкой ему ни за что не удалось бы пройти по Ориноко. Видите ли, господин Инчболд, была еще одна странность во всем этом деле. Я спрашивал себя: почему флотилия Рэли вышла из Англии с таким расчетом, чтобы прибыть в Гвиану в декабре или январе, когда навигация там сложней всего. Чтобы пройти в глубь материка по Ориноко, нужны лодки, погружающиеся в воду лишь на пять или шесть футов, причем местами это можно сделать только во время прилива, даже в дельте. Даже в сезон дождей. А ведь январь…

— Да, — кивнул я, — сезон засухи. — Я попытался осмыслить новые сведения. — Но что, если эти пушки предназначались просто для защиты? И что, если «Филип Сидни» вовсе не собирался в первую очередь исследовать эту реку? Что, если корабль думали поставить на якорь у побережья? Сэр Амброз легко мог отправиться вверх по течению в шлюпе или другой небольшой лодке.

— Вполне справедливо, — Биддульф пожал плечами и помолчал, сплюнув очередную порцию табачной слюны с быстротой гренландского кита, выпускающего фонтан воды. — И на корме, его корабля, конечно, такой шлюп имелся. Но зато у него не было многого другого. Понимаете, другие корабли были гружены кроме бочек с водой и солониной всевозможным изыскательским оборудованием. Киркомотыгами, лопатами, носилками, тачками и запасами ртути. Эти счета и контракты скапливались на моем столе. А вдобавок к ним — договоры с солдатами и членами команды, по большей части, надо сказать, негодяями, от которых так и несло то ли тюрьмой, то ли публичным домом, поскольку лучшие моряки Лондона и Плимута отказались участвовать в этой безумной затее.