Иногда ему казалось, что выхода нет и он навсегда останется под землёй. Надежда то покидала его, то снова тлела, заставляя искать выход. В конце концов он с трудом преодолел полузасыпанный подкоп и вылез в старинную, выложенную кирпичом галерею. Ключников сел, привалясь к стене, и погасил фонарь. В кромешной темноте ему мнилось, он остался один на земле. Тоскливая, как стон, боль ныла в груди и сквозила навылет: понятно было, что он похоронен заживо и теперь обречён на долгую мучительную смерть.

Его разбирал страх. Нет, Ключников никого не боялся, кто мог тронуть его, вооружённого до зубов? Но разве оружие, разве сила лишают нас страха и укрепляют дух?

Страшное, пронизывающее насквозь одиночество, с которым нельзя было совладать, обуяло его, он вдруг почувствовал себя маленьким, беззащитным. Он хотел заплакать — в детстве после плача всегда наступало облегчение — но не смог, плач ведь тоже требует сил.

Ключников даже молиться не мог — не умел, хотя был крещён. Да, бабушка позаботилась когда-то, отвела внука в Успенский собор на Городке, где священник крестил его, однако в семье все, кроме бабушки, были лишены религиозного чувства.

С медового Спаса бабушка строго говела весь двухнедельный Успенский пост. В Звенигороде, как повсюду, мало осталось таких, кто жил по русскому обычаю и православному закону, как приличествует человеку, рождённому в вере.

Сергей едва помнил наставления бабушки, в памяти удержались смутные отрывки: на первый Спас, прозванный мокрым, отлетают ласточки и стрижи, падает обильная холодная роса, первая малина поспевает… Бабушка старалась передать ему, что знала сама, но тщетно — внук растерял.

Ключников зажёг фонарь и поводил им вокруг, определяясь: массивные опоры поддерживали тяжёлый шатровый свод, узкие арочные проёмы соединяли одну палату с другой. Могло статься, это были остатки Опричного двора, который помещался здесь когда-то: застенки, каменные мешки, ледяные погреба, казематы, пыточные камеры… Если так, то сколько людей изнывали тут от нещадной боли, томились в смертельной тоске, мучительно испускали дух в пытках и в страхе ждали кончины — страх и тоска густо пропитали здесь стены и своды, настоялись за века в непроглядной черноте и сочились из-под земли, отравляя воздух Чертолья.

Пошатываясь от усталости, Ключников тяжело побрёл вдоль стены, обнаружил в ней каменные ступеньки, которые вели наверх. Поднявшись, он оказался в глубоком подвале разрушенной давно церкви [15] , под лучом фонаря в разные стороны побежали крысы.

Крутая деревянная лестница поднималась к решётке, за которой лежал укромный замкнутый дворик. Оступаясь, едва держась на ногах, Ключников насилу выбрался наружу. Ему померещилось, он уже бывал здесь когда-то: под деревьями у стены располагалась маленькая детская площадка, узкая тёмная арка вела в соседний двор-колодец. Ключников поозирался и не поверил глазам: это были задворки дома, в котором жила Аня.

Построенный в начале века высокий доходный дом нависал над двором, как скалистый утёс. Дом стоял в самом центре Чертолья позади Музея изящных искусств и небольшого уютного парка с красивой обветшалой усадьбой князей Долгоруких, где разместилось нынче дворянское собрание.

Так было угодно судьбе. Провидение снова привело его к этому дому в неукротимом желании доказать, что от судьбы не уйти.

Ночь была на исходе, блеклый рассвет размыл сумеречную мглу и растёкся повсюду, пролил на город тусклый утренний свет.

Ключников с трудом дотащился до стены, тяжело опустился на землю. Неимоверная усталость одолела его, сковала тело, и мнилось, что отныне он и пальцем не шевельнёт.

Он был невероятно грязен, пороховая гарь въелась в кожу, волосы слиплись от пота, грязь и пот пропитали испачканную землёй и машинной смазкой одежду.

Ключников не знал, сколько прошло времени. Он услышал поблизости шаркающий звук метлы и очнулся: неподалёку женщина-дворник мела двор. Она заметила его, сидящего без сил на земле, и обмерла, глаза её округлились от страха: на коленях у него лежал автомат.

Дворник постояла в оцепенении и торопливо кинулась прочь, видно, побежала звонить.

Ключников с трудом поднялся, таща автомат, скованно добрёл до подъезда. В окнах Ани было темно, впрочем, как и в других окнах; однако ночь была на исходе, небо на востоке стало светлеть. Ключников вошёл в подъезд и, пока ехал на лифте, едва держался на ногах, привалясь к стене.

То, что он увидел, повергло его в недоумение: квартира была опечатана. Ключников тупо смотрел на печати и не понимал, что они означают. Он позвонил на всякий случай, никто, разумеется, не ответил. Он звонил снова и снова, сосредоточенно прислушиваясь к трезвону за дверью. Поразмыслив, Ключников позвонил соседям и после долгого ожидания услышал тяжёлые шлёпающие шаги.