– Ну, ну, Саша...
– Фёдор Фёдорович отстранил девушку, ободряюще и с отеческой нежностью заглянул в её заплаканные глаза.
– Всё понимаю, грубовато, но мягко произнёс он, - но не время раскисать, солнышко, не время. Впереди у тебя тяжёлая дорога и ещё чёрт-те знает что. Вот когда погоним "горбатых", тогда и наревёмся всласть. Договорились?

Он повернулся к Ричарду, с любопытством глянул в его спокойные цепкие глаза. Глаза человека, который ни черта не боится и всегда играет по-крупному. Тот, в свою очередь, с таким же интересом разглядывал командира подземных партизан, о котором тоже был немало наслышан. Вот они всё-таки и встретились - Пещерный Лев Сабуров и Ричард Золотой Зуб - Ричард Львиное Сердце, как когда-то окрестил главного Резидента Уральского региона Кирилл Снегирёв.

– Там, - Ричард указал большим пальцем за спину, на загружаемый "Ихтиохот", - осталась кое-какая техника ханкарцев. Не успели выгрузить. Думаю, она вам пригодится.

– Спасибо, - кивнул Сабуров и первым протянул руку.
– Вы сделали много зла, господин Наместник, и мне, и всем людям, - сказал он спокойно, без излишнего пафоса, - но я сейчас не хочу поминать это. Пусть прошлое останется в прошлом.

– Спасибо, - Ричард пожал протянутую ладонь Пещерного Льва.

– Честно говоря, - продолжал Фёдор Фёдорович, - ой как не хочется отпускать мне вас с Кассандрой - ведь вы знаете кучу сведений о Миссии и новых властях. Но что поделать...

– Я тебе ещё пригожусь, командир, - усмехнулся Ричард.
– Особенно, если доберусь до Малой Вольницы.

И он улыбнулся. И стал совершенно иным человеком - снова весёлым бесшабашным вольным пахарем Диком Золотым Зубом.

***

– Прощай, Саша, - Антон подвёл Кассандру к широкому загрузочному пандусу, по которому минуту назад вошёл в корабль последний из переселенцев. Ричард уже тоже давно был на месте пилота, готовя корабль к взлёту.
– Помнишь нашу встречу? Помнишь, как чистили мы картошку у меня дома? А ты сказала, что у вас там, - Антон показал в небо, - картофелину ещё называют "Маленькой Землёй", помнишь? Надо же вот!.. Знакомы мы были всего ничего, а я всё это время вспоминал тебя, картошку ту вспоминал. Смешно?

Кассандра протянула руку, коснулась ладонью щеки парня.

– Тогда ты ещё сказал своему отцу, что я твоя девушка, - тихо проговорила она.
– Меня ещё никто не называл так...
– Она вскинула на него огромные свои тёмные глаза, блестящие от корабельных огней.
– Но почему ты не хочешь лететь с нами? Почему?

Антон перевёл взгляд на готовый к старту парусник. Да разве же он не хотел бы сейчас оказаться внутри него, лететь рядом с Сашей в обещающую горести и радости неизвестность. Он всегда был романтиком и всегда мечтал о подобных приключениях. Но это было раньше, а теперь он другой и он должен остаться здесь, на Земле.

– Нет, Саша, я не полечу, - скрипнув зубами, сказал он.
– У меня ещё много здесь дел. Я нашёл отца, я понял многое и я, кажется, знаю, что теперь мне делать. Здесь, на Земле, делать...

– Тогда прощай, - вздохнула девушка и, приподнявшись на цыпочки, поцеловала Антона в губы.
– Ты прав - каждый выбирает свой путь. Но если наши пути когда-нибудь ещё раз пересекутся, я буду счастлива. И я буду ждать это, ведь ты однажды назвал меня своей девушкой. Прощай...

ЭПИЛОГ

В конце ноября холодное дыхание зимы слегка ослабло. Первый снег, как водится по осени, принялся тихо тлеть, а запоздавшие осенние дожди окончательно свели на нет новобрачное зимнее покрывало.

В один из дней ноябрьской этой оттепели по просёлочной, разбухшей от влаги грунтовке медленно брела длинная серая колонна невольников. И хотя в здешних местах ханкарцы налёта сабуровских партизан не ждали, впереди этапа шуршал щётками охранный схолл, а позади плыла в полуметре над землёй гравитационная платформа, на которой куталось от осенней промозглости в чёрные плащи охранение.

Колонна шла молча, только скворчала вздыбленная множеством ног жирная просёлочная грязь. В двадцать втором ряду, третьим слева шагал Кирилл Снегирёв. Две недели, проведённые в изоляторах Департамента безопасности, а затем в этапных лагерях, совершенно преобразили облик бывшего киллера. Он похудел, рваные лохмы одежды и до невероятия облепленная грязью телогрейка висели на нём, как на огородном пугале. Чёрная щетина, которую он и раньше почти никогда не успевал сбривать, теперь разрослась до размеров густой с проседью бороды. Глаза, и без того глубоко посаженные, при теперешней худобе завалились так глубоко, что падавшие тени глазниц совсем скрыли их. Теперь Кирилл походил на монаха-старовера, лет пятнадцать скитавшегося вдали от людей по таёжным глухоманям, на подножном корму.

Впрочем, остальной люд в колонне мало чем отличался от Снегирёва. Те же лохмотья, беспросветно грязные телогрейки, сплюснутые кособокие шапки, из-под которых чернели костлявые лица в бородах с проседью и тоскливым безразличием в глазах.

Шумел в кронах деревьев по сторонам дороги холодный ветер, дорывая остатки листвы. Неожиданно из сплетённых ветвей с шумом поднялось воронье семейство и, оглашая воздух громким беспрерывным карканьем, закружило над колонной невольников. Кирилл поднял лицо к небу и несколько секунд брёл так, не глядя под ноги, а наблюдая свободный полёт свободных птиц.

"Вот так, Танюша, - спокойно, размеренно думал он внутри себя, теперь вот пишу тебе письмо с дороги. И даже не знаю уж, которое это моё послание по счёту. Третье? Пятое? Жаль, что ты ни одно из них не получишь - они все останутся со мной, мои весточки тебе. Внутри меня. И даже если бы смог я перенести их на бумагу - куда мне отправлять их? По этапам и пересылкам ходят слухи, что Сабурову так-таки удалось взять ханкарский корабль, несмотря на то, что первая, наша, операция оказалась неудачной. А если удалось, значит ты теперь давно не на Земле, а где-то совсем-совсем далеко. Так далеко, что страшно становится. Но ещё страшнее подумать мне, что отказалась ты лететь и осталась в Пещерах. Ты должна лететь, должна понимаешь! Это последняя моя просьба была к тебе перед тем, как я ушёл в последний раз "на хара". Я умер на той операции, а последние желания мёртвых вы, живые, обязаны исполнять.