– Ну и что?
– не утерпел Маффео.
– Давай же, приятель, скажи - нашли мы тут что-нибудь новенькое для рисовой чаши великого хана? Или тут новенькое, да не то?

– Тут, о благородный господин, нечто совсем иное, - с улыбкой и низким поклоном ответил Хуа То. Потом нагнулся и подобрал с пола свою жабу.
– Ибо прозрачная госпожа эта - ни здесь, ни там. Или - и здесь, и там. Она как бы зависла меж этим миром и следующим. Ни отсюда, ни оттуда. Или - и отсюда, и оттуда. Она - ни земная женщина, ни богиня. Но в то же время - и земная женщина, и богиня. Она и живет среди нас, и в то же время - живет не вполне. Одновременно - и среди нас, и...

– Марон! Да говори же толком, приятель!
– рявкнул Маффео.
– Можем мы ее разбудить? Ведь это главное! Так можем или нет?

– Будь ничтожный лекарь Хуа То и впрямь здесь, он мог бы испробовать все две тысячи лекарственных трав из своей скромной фармации - включая укрепляющий экстракт императорского маньчжурского женьшеня, а также эликсир из оленьего рога, что поднимает на ноги даже самых древних старцев.

– Так-так, хорошо, - обрадовался Никколо.

– Он воспользовался бы своими лучшими акупунктурными иглами с золотыми кончиками и сжег бы ватные конусы по двенадцати меридианам, чтобы восстановить равновесие Инь и Ян. Однако, если нижайше извиняющемуся лекарю Хуа То позволено будет говорить без обиняков, ему придется признать, что на самом деле он не знает, как разбудить эту лучезарную госпожу, - закончил травник со вздохом, на который тут же эхом отозвался Никколо.

"Будет ли доволен великий хан?
– гадал Марко.
– Или если поставить вопрос так: будет ли великий хан разочарован?" Ибо недовольство хана ханов представляло собой зрелище, малоприятное для любого смертного...

Марко припомнил ветреный ноябрьский день в нефритовом чайном павильоне на вершине холма перед карповым прудом Великого Уединения в Ханбалыке. Упираясь крепкими руками в колени, Хубилай сидел на невысокой парчовой кушетке рядом с недужным царевичем Чингином в окружении небольшой группки своих приближенных и слуг. Все потягивали горячее рисовое вино из сиреневых фарфоровых чашечек и разглядывали навезенные со всех концов империи деревья. Придворные музыканты тем временем наигрывали печальные мелодии на струнах своих сладкозвучных лютен.

Наконец великий хан, хмурясь, нарушил молчание.

– Далеко на юге есть большой остров Церендиб, также именуемый Цейлон. И есть там царь, скипетр которого украшен рубином - красным, как огонь, и крупным, как мой кулак. Почему он мне его не предложит? Разве мои торговые суда не ходят туда и обратно? Ему следует предложить мне рубин. Разве не так?

Все-все в один голос:

– О да, великий хан, конечно, великий хан.

– Я поддерживаю мир на нескольких морях, которые нас разделяют. Ему следует это знать и быть благодарным. Пусть ему незамедлительно на это укажут... Рубин, крупный, как мой кулак... Если он мне его предложит, я передам ему пожизненный доход от большого города. Хотя, быть может, и не из самых больших. И не из самых доходных. Если же он не предложит мне рубин, я отправлю туда мой военный флот. Возведу горы из черепов... В конце концов, я внук великого Чингис-хана!

Затем, отхлебнув из чашки рисового вина, великий хан обратился непосредственно к одному из придворных:

– Далее. Мы приказали восьмидесяти семи семьям из селения Мира и Добродетели, заслуженно славящегося своими превосходными топорищами, приготовиться принять в свою общину тринадцать новых семей мастеров по топорам - с тем чтобы скорее можно было соединять топор с топорищем. Таково было Наше настоятельное императорское требование к Миру и Добродетели, ибо разве это не предпочтительнее пятидневного путешествия, предпринимаемого затем лишь, чтобы доставить топор к топорищу? И вот те на! У этого Мира и Добродетели здравого смысла оказалось не больше, чем у самой склочной базарной торговки! Там осмеливаются тянуть Наше драгоценное время! Растрачивать его на пустопорожнюю болтовню! Заявляют, мол, "увы, но у нас нет места"! Что, Мир и Добродетель думает с Нами препираться?.. Нет. Разумеется, нет. Следует незамедлительно отрубить головы сорока трем протестующим. Тогда у этих безмозглых выкидышей из черепашьих яиц сразу появится место. Вот подлые хамы! Ленивые скоты! Как же ненавидим Мы лень и хамство! А теперь прочти мне указ!

– Сорок селян из Мира и Добродетели, за отказ в подчинении: обезглавить, - зачитал придворный, изящно жестикулируя длинными ухоженными ногтями на своих тонких руках.

– Разве Мы сказали не сорок три?
– холодно поинтересовался Хубилай.

– Десять, о повелитель, суть число удачи. Двадцать - суть число двойной удачи. Сорок - суть число удвоения двойной удачи. Число же сорок три поднимает нас в сферы метафизики, где простолюдины оказываются в замешательстве...

И глаза великого хана, начавшие уже было угрожающе посверкивать, снова утонули под полузакрытыми веками.

– Достаточно, - заключил хан ханов.

Все смотрели, как придворный быстро и бесшумно пятится к двери. Он спас три жизни под угрозой потери собственной - зато семьи спасенных станут теперь его вечными должниками.

И с топорами в центре Срединного Царства теперь будет проще. Когда же людям снова захочется протестовать, пусть они об этом припомнят.

Утробный рык великого хана уже сменился негромким ворчанием.

– Что же касается моих каллиграфических талантов, то несколько весьма важных, хотя и подчиненных мне царей писали, что только сознание моей невероятной занятости удерживает их от нижайших просьб позаниматься с их сыновьями каллиграфией. Касательно же моего искусства вождения колесницы, то оно всем миром неизменно признавалось не заслуживающим ни малейшего упрека. Скажу даже больше. Если вспомнить, что учитель Кун-фу-цзы, которого вы, варвары...
– тут Хубилай обратил благосклонный взгляд на старших Поло и Марко, - именуете "Конфуцием" - забавно, не правда ли?..

Так вот. Насколько я помню, учитель Кун утверждал, что вождение колесницы, владение каллиграфией и сдержанные манеры суть наипервейшие качества благородного мужа. Разве не так? А, главный ученый?
– И великий хан резко повернулся к неизменно присутствовавшему на подобных приемах старцу - столь древнему, что, как утверждали злые языки, он уже при жизни превратился в мумию.
– А? Разве досточтимый учитель Кун этого не утверждал?

Старец ответил без промедления:

– Утверждал, о Сын Неба. И весьма нередко.