Идея пришла ему на ум вскоре после того, как Чудновы отдали в его полное распоряжение свою библиотеку, собранную еще до революции, и он мог в ней рыться в любое время.

Открытия следовали за открытиями. Начали рушиться самые его стойкие, на уровне пятого класса, представления о древнем мире и религии, мироздании и человеке, духе и материи. Он испытал сильнейшее потрясение, когда впервые прочел апокрифические Евангелия в разных версиях, а не только канонических.

Оглушенный и ошарашенный, он зачастую уходил поздно ночью, когда Исидор и Маша уже спали, а дойдя до дома, долго не мог заснуть.

Началось со странной фразы, которую он как-то вычитал у Шопенгауэра: "Смерть Сократа и распятие Христа принадлежат к великим характерным чертам человечества".

Именно после нее пришло некое соображение о возможной связи чаши с цикутой, добровольно выпитой Сократом, с молением Иисуса о чаше в Гефсиманском саду.

Ему на глаза стали попадаться, будто кто-то их специально подкладывал, книги, в коих сразу открывались нужные места со свидетельствами сакральной связи древнегреческой и христианской историй, не отделимых от собственных мифов.

Так история о непорочном зачатии связалась с мифом, в котором македонский царь Филипп ослеп на один глаз, когда ночью, разбуженный шумом, заглянул в дверь спальни царицы Олимпиады и увидел в ее постели светящееся божество. Причем зачатый той ночью Александр прожил, как и Христос, тридцать три года.

Эти связи были разрозненными, они не поддавались объяснению, но он искал их с упорством и наивной дерзостью неофита, который еще не знает, что такое разочарования и поражения.

Накапливалась усталость, хотелось все бросить и забыть, но идеи упорно продолжали приходить в предутренние часы, иногда появлялись целые эпизоды и куски текста, связь между которыми была очень смутной, скорее угадывалась, и он продолжал все записывать, еще не зная, что с этим будет делать...

Вот и в это предновогоднее утро он встал, осторожно, чтобы не разбудить жену, прошел в кабинет, включил компьютер и начал записывать:

"Почаще смотрись в зеркало. Из тебя уже песок сыплется, а это значит, что идет полным ходом загрузка небытия. Только не дано тебе знать, когда она закончится. И ведь не спросишь у Всевышнего, как неизлечимо больной у врача: сколько мне осталось, Господи? Или более фамильярно: когда увидимся? Это он гуманно поступил: бессмертия нас лишил, а взамен дал нам незнание своего смертного часа. Иначе вся жизнь была бы отравлена этим знанием, как она отравлена неизвестностью во всем остальном".

Подобные рассуждения о смерти он не так давно слышал от Голощекина, когда возил к нему в Переделкино свою незаконченную нетленку.

Сева жил там постоянно, как и другие члены Союза писателей, кто успел или кому посчастливилось выбить там литфондовскую дачу, сдавая квартиру в Москве богатеньким иностранцам.

Пока ехал, вспомнил: Голощекин терпеть не может читать незаконченные вещи. И пару раз - в Матвеевском и Очакове - выходил из электрички, чтобы вернуться в Москву. Но потом садился в следующую и где-то возле Солнцева наткнулся на контролеров, еще недавно проколовших его билет...

Голощекин встретил его с распростертыми объятиями, пили за встречу, за здоровье присутствующих, потом за отсутствующих.

В итоге Колотов очухался рано утром от хлопка дверцы холодильника на кухне, где у хозяина всегда охлаждалась пара-тройка бутылок пива. Прислушался к томительному бульканью, сопровождаемому постаныванием, а когда сквозь дощатую стену стало доноситься сопение и шелест страниц, ясно представил себе Голощекина - лысого, пузатого, в трусах и очках, читающего его нетленку в засаленном и продавленном кресле...

Примерно через полчаса стало тихо, и Колотов осторожно поднялся с дивана, приоткрыл дверь. Голощекин мирно спал в своем кресле. Часть страниц лежала у него на коленях, часть рассыпалась на полу.

– Саня, я не сплю, - сказал Голощекин ясным голосом.
– Заходи, поправь здоровье. Это там, ты знаешь. Кефира, увы, не держу...
– И, кряхтя, стал поднимать листы с пола.

– Саня, ты знаешь, как я тебя люблю, - начал он издалека, дождавшись, когда Колотов допьет пиво.
– И как за тебя, черта, переживаю. Ответь по совести, что это на тебя нашло?

– Сам не пойму, - признался Колотов.
– Лезет в голову...

– Муза зачастила?

Колотов пожал плечами. Голощекин взял несколько страниц, стряхнул с них крошки и пепел.

– Где это место?.. Ну, где бывшему красному комдиву вместо приговора зачитали... как там у тебя?

– Постановление генпрокуратуры о его посмертной реабилитации, напомнил Колотов.
– Он обрадовался и заорал: "Да здравствует товарищ Сталин!"

– Да, и его тут же расстреляли. Смещение времен, так сказать... Это еще ничего, читабельно... Только, ради Бога, поменьше публицистики, в ней ты не силен. И заруби на носу: Советский Союз начал разваливаться, когда у советского человека вера в светлое завтра стала трансформироваться в уверенность в завтрашнем дне. А сегодня она сменилась надеждой, что завтра его обманут более изящно, чем вчера... Кстати, эпизод про то, как бедная девушка убиралась у богатых господ, а у тех была огромная рыжая кошка с разноцветными глазами и лисьим хвостом, лучше бы убрать...